Боль моих воспоминаний (1631)

Кёсем-султан сидела в своих покоях, перебирая четки, и старалась успокоиться. Казалось, она выплакала все слезы, однако печаль и боль не отступали, медленно отравляя ее, черной тенью нависая над самой самой могущественной женщиной Османской империи. Могущественной ли? Кёсем видела себя опустошенной, почти убитой. Прошлое сгущалось над ней темными тучами, и этому мраку не было конца. Допрос стражи вовсе не положил конец страшным подозрениям: евнухи пожали плечами и объявили: «Сегодня в покои валиде-султан заходили Айше-султан с детьми и сам повелитель». Сейчас, глядя на беспорядок на своем письменном столе, Кёсем сжималась от страха. Айше можно было заставить замолчать, однако если письмо прочел сам Мурад, покоя ей не будет. Властный сын отстранит ее от управления и, не дай Аллах, сошлет в Старый дворец, а шехзаде… Кёсем-султан прервала ход своих мыслей. Падишах не осмелится на такое, не сможет! Ее Мурад, так любящий свою валиде, не посмеет совершить этот ужасный поступок. Ее Мурад… Когда она упустила момент превращения маленького, беззащитного мальчика в сильного, волевого падишаха, пред которым хотелось преклониться? Время пролетело незаметно, давняя любовь к сыну переросла в нечто иное. А теперь — о Аллах, милостивый и милосердный, — все могло рухнуть в одночасье. В покои зашел Хаджи-ага, а следом за ним появилась одетая в легкое светлое платье главная любимица сына — Айше. Поклонившись валиде-султан, девушка подошла к тахте, на которой восседала султанша, и поцеловала подол ее платья. — Валиде, вы меня звали? — послышался нежный голос Айше, и Кёсем подняла голову, тепло улыбнувшись фаворитке сына. Несмотря на столь запретные чувства к Мураду, она ценила хорошие отношения с невесткой и желала ей спокойной жизни в гареме, если это было возможно в принципе. — Айше, дочка, — произнесла валиде-султан. — Как мой храбрый Ахмед и луноликая Ханзаде? Хасеки-султан, словно опечаленная чем-то, вздохнула. — С ними все в порядке, валиде. Слава Аллаху, наши с повелителем дети не знают горя. Однако, валиде, есть кое-что, сильно печалящее меня, — сказала Айше, взглянув на Кёсем. Валиде-султан слегка напряглась, но не подала виду. Для себя она решила не спрашивать Айше о письме напрямую, а, если представится такой удачный момент, уяснить для себя самое важное из слов хасеки своего сына без расспросов. — Повелитель давно не зовет меня к себе. Вчера была священная ночь четверга, однако я не получила приглашение, — всхлипнула девушка. — Он проводит все время со своим фаворитом Мусой-челеби, ходят разные слухи. — Айше! — Кёсем подняла руку в остановочном жесте, не желая говорить на эту тему, так как считала все россказни в народе лишь сплетнями. К тому же, она бы никогда не позволила такому случиться и узнала бы о подобном происшествии первая. — Твои переживания беспочвенны. Вчера повелитель не звал к себе ровным счетом никого. Мой сын охладел к тебе, однако все наладится. Я пригласила тебя для иного. Хасеки, немного ошарашенная ответом валиде-султан, собралась с силами, смиренно вздохнула и стала внимательно слушать молодую наибе-и-султанат. — Сегодня ты приходила в мои покои, однако я находилась в саду, верно? — нахмурилась Кёсем, теряя всякое терпение. «Видите ли, жалуется на немилость самого падишаха мира! Да и кому? Его царственной матери!» — Верно, госпожа, — кивнула Айше, не понимая, к чему ведет валиде. — Я не смогла прийти к вам рано утром вместе с вашими шехзаде и султаншами, дабы поцеловать вам руку, обстоятельства вынудили меня задержаться у детей. Получив весть о том, что вы изучаете важные протоколы в главном саду, я решила не беспокоить вас и подождать в покоях. Однако вы были очень заняты, я не дождалась и покинула покои. — Султанша заинтересованно посмотрела на удрученную чем-то валиде. — Что-то случилось, госпожа? — Ничего, — отрезала Кёсем, чувствуя наворачивающиеся на глазах слезы. — Можешь возвращаться к детям! Айше поклонилась и поспешно удалилась. Вдруг в покои вбежала раздосадованная Мелеки-хатун. Хаджи-ага, стоящий у входа в покои, о чем-то спросил ее, взял запечатанное послание из ее рук, и девушка удалилась так же стремительно, как и появилась в покоях. Евнух подбежал к валиде-султан и протараторил: — Мелеки-хатун принесла важные вести! Только что повелитель покинул дворец и, по сведениям стражи, направился с визитом Дворец слез. Также к вам доставили послание от янычара Сулеймана-аги! * Кёсем, еще не отошедшая от разговора с Айше, подорвалась с места и подошла к большому, ограненному драгоценными камнями расписному зеркалу и стала рассматривать свое отражение. Жестом она подозвала к себе наложниц, и те тут же подбежали, готовые слушать приказы валиде. — Несите мой хотоз и накидку, живо! — крикнула раздраженная Кёсем. — Хаджи, читай то, что написал Сулейман-ага. Вероятно, он снова жаждет встречи. Этот подлец все недоволен. Дворовые псы пользуются моей единственной слабостью как регента: я женщина, и, следовательно, не могу принять некоторые меры и выступить против них в открытую, так как это не будет считаться пристойным, — скривилась Кёсем, осознавая свою беспомощность. — Но я найду на них управу. Недавно мне пришлось пойти на уступки, однако им пора понять, что султанская семья обладает могуществом, которое им и не снилось! Пора подумать о назначении кого-нибудь другого на должность главы янычар. Я хочу видеть на этом посту достойного человека, как было во времена Ахмеда. — Вы правы, валиде, — произнес Хаджи, развернув письмо. — Он предлагает встретиться в Мраморном павильоне. — Хаджи, — вдруг прошептала валиде и вся осунулась, словно на нее повесили тяжкий груз. — Айше совершенно точно не врет. Ты ведь знаешь, что ложь из ее уст всегда легко раскрываема. Она не читала письмо и не причастна к беспорядку, творящемуся на моем столе. А после Айше в покои заходил лишь Мурад… Ты понимаешь, что это значит? Он все знает. Он все знает, Хаджи! — крикнула Кёсем, на мгновение впав в ярость. — Иначе зачем падишаху наведываться в Старый дворец? — Султанша… — подошел поближе верный евнух. — Повелитель ценит вас. Кёсем-султан в ответ на эти слова лишь усмехнулась. К ней подошли наложницы. Однако, быстро вогрузив на голову валиде украшенный драгоценными камнями хотоз и надев на Кёсем легкую накидку, они снова оставили ее наедине с дворцовым агой. — Идем, не будем заставлять янычара ждать. Выслушаем его условия, — холодно произнесла Кёсем. — Пусть довольствуется свои положением. Нам нужно немедленно убрать его. Слушай внимательно… *** Направляясь с визитом во Дворец слез несколькими часами ранее, Мурад хотел выяснить правду. Осознавая, что там должен найтись человек, который сможет пролить свет на эту темную историю, падишах нетерпеливо подгонял коня, и его верные бостанджи как всегда не успевали за ним. Султан понимал, что без акче такое дело не провернуть, поэтому следом за падишахом в Старый дворец двигалась повозка с сундуками, наполненными серебряными монетами. Конечно же, много лет назад Кёсем-султан заплатила всем за молчание. Она могла позволить себе чудовищные суммы, ведь получала тысячу акче в день, будучи главной хасеки. Мурад был готов на все, дабы узнать правду о своем прошлом. Если нужно, он будет пытать уходящих от ответа одалисок, ибо иначе, не узнав ничего о этой таинственной Фатьме-хатун, он разорвет в клочья весь Константинополь, сожжет его дотла, сотворит такую крамолу, что слух о его жестокости заставит трястись в страхе все государства мира! Кёсем, безусловно, хитра, а также властолюбива и владеет огромным состоянием. Однако некоторое ей не по силам. Сейчас сердце Мурада заполонила такая жгучая ненависть, что он мог опуститься до немыслимого! Всю дорогу туда и обратно он думал о ней и их отношениях. Думал о том, как порой ему хотелось обнять ее, вдохнуть чудесный аромат ее волос, защитить ее ото всех бед мира… Однако он вновь и вновь спотыкался о холодный взгляд прекрасных глаз, будучи не в силах сдержать злость. Забыться не помогало ничего: ни беседы с Мусой-челеби, ни любовь наложниц, ни вино, лишь усыпляющее его чувства на короткий срок. Он давно не был со своей фавориткой Айше-султан, давно не чувствовал ее тепло, но был лишь рад этому. Мысли о валиде, такие пьянящие и темные, не давали ему вздохнуть. Видя любую наложницу в гареме, он не ощущал ничего, кроме гуляющей внутри него пустоты. Забывался он лишь в компании Мусы, однако в последнее время и беседы с верным другом оставляли после себя лишь раздражение. Много лет назад их ссоры с валиде были не столь серьезными: например, когда Мурад, будучи еще совсем мальчиком, вышел за территорию дворца, наказав охране удалиться. Сейчас все было не так. Кёсем-султан пренебрегала сыном на государственном уровне, не считая его достойным падишахом: это чувствовалось в каждом ее слове и жесте. Не желая отпускать бразды власти, его валиде смеялась над ним, в открытую не собираясь уступать лидерство. Она была холодна, не замечала его, а он не мог понять, как сын способен чувствовать такое к матери… Матери… Теперь он знал правду. Бывшая наложница повелителя с большой неохотой рассказала все, что знала, однако обрадовалась, услышав о том, что Мурад сохранит ее имя в тайне. Совершенно точно известно, что в гареме жила Фатьма-султан, родившая повелителю Ахмед-хану сначала двух дочерей, а затем сына — шехзаде Мурада. Однако, к несчастью, женщина умерла при родах, и дух ее навсегда исчез из стен Топкапы. Покойная госпожа была похоронена в мавзолее султана Ахмеда, однако не рядом с его шехзаде Османом и Мехмедом, а в другом помещении. Неудивительно, что Мурад, навещая своего покойного отца и братьев, не замечал таинственный табут, принадлежащий приближенному к правящей династии. Он интересовался у наложницы Старого дворца, спрашивал, как выглядела его мать, каков был ее нрав… Оказалось, рыжеволосая миловидная Фатьма, боснийка, привезенная в османский дворец силой, была скромна и тиха. Слушая рассказ наложницы, Мурад все еще сомневался, могла ли такая кроткая нравом женщина стать ему матерью. Он всегда считал, что унаследовал свой характер от Кёсем-султан — непокорной, горделивой и могущественной женщины, однако теперь султана словно сломали. Сломали жестокой правдой, что, словно огромная скала, заслонила путь к солнцу… Кёсем была упряма и горда, неимоверно властолюбива и местами безжалостна. За восемь лет регентства при сыне она поняла, насколько важное место в государстве занимает. Мурад хорошо запомнил свой джулюс и речь валиде, которая последовала за ним. Кёсем-султан уверенно обещала сыну, что отдаст управление государством в его руки, как только Мурад достигнет подходящего возраста. Видимо, власть отдавать непросто. Его валиде не захотела делиться могуществом. Видя, что он проявляет желание править самостоятельно, она не сдавала позиции. Их ссоры обретали все больший масштаб. Определенно, она ничуть не боялась предстать перед своим сыном. Кёсем-султан не чувствовала ни стыда, ни уколов совести. Она не боялась Мурада, еще вчера стояла перед ним, гордо выпрямившись, и усмехалась, глядя в глаза. А что будет сегодня? Как она собирается себя оправдывать? Неужели она настолько боялась потерять власть, регентство и место в Топкапы, что скрыла от него такую шокирующую тайну? Верно… Валиде-султан Османской империи вечно напоминала ему о брате Османе, о том, как он выслал ее в Старый дворец и казнил брата Мехмеда, как отодвинул от себя всех, кого любил, и остался совершенно один. Она боялась, что Мурад вышлет приемную мать из дворца, выживет ее, уничтожит ее корни. Что ж, теперь пусть пожинает плоды… Мурад вошел в свои покои. Там его ждал Муса-челеби; он поклонился и подошел к падишаху, мягко улыбнувшись. — Повелитель. К чему понадобилась такая срочность с поездкой в Старый дворец? — Муса, — поморщился Мурад, усевшись на султанское ложе. — Моя жизнь никогда не станет прежней. Верный друг удивленно хлопнул глазами. — Что стряслось, повелитель? Могу я узнать?.. — Можешь, — усмехнулся Мурад, сжав кулаки. — Надеюсь, то, что ты услышишь, не шокирует тебя слишком сильно: не желаю терять еще одного близкого человека. И он принялся рассказывать. Рассказывать о бесчинстве Кёсем-султан, долгое время скрывающей от него правду, и о том, что он хочет лишить ее регентства в ближайшее время. Давно нося в себе мечту об единоличном правлении, Мурад проработал собственный план реформ. Заслуги его валиде были огромны, однако то, что она не сможет сделать никогда, должен довершить он. Как-никак, государство Османов давно нуждалось в сильной мужской руке. Он мечтал о завоеваниях, уничтожении зачинщиков бунтов в столице и за ее пределами, мечтал разделаться с взяточничеством и кумовством, которые, видно, не сильно волновали Кёсем, ибо она держалась за своих верных пашей, как за спасительную ветвь. Мурад понимал, что она старается закрепить свою власть и продвинуть свою партию, однако личности, входящие в нее, его смущали и досадовали. Муса слушал внимательно и долго, однако, когда он собирался нечто сказать, в покои постучали. — Войди! — крикнул Мурад, разозлившись на внезапного посетителя. — Повелитель. — Низко поклонившись, в покои прошел дворцовый евнух, недавно приставленный Мурадом к личной охране покоев валиде-султан. Благодаря этому вмешательству султан мог узнавать о планах валиде, прежде чем она сама предстанет пред ним. — Считаю своим долгом сообщить вам: только что наша валиде-султан и наибе-и-султанат покинула дворец и направилась в Мраморный павильон. Мне удалось узнать лишь то, что ее там ожидает янычар Сулейман-ага, командующий корпусом. — Подлый пес! — вскрикнул Мурад, поднявшись с султанского ложа. — Он снова принялся за свое! Месяц назад он требовал повышения жалованья всему корпусу, и недавно валиде выполнила его просьбу! Неужели ему мало? Мурад подошел к балкону и вздохнул. — Пошлите в Мраморный павильон Силахтара-агу, пусть проследит за валиде Кёсем-султан и доложит мне все обстоятельства. Я прикажу немедленно казнить нахала Сулеймана-агу, если он только посмеет потребовать большее! Султан, впав в ярость, стукнул кулаком по столу, находящемуся слева от него, и осклабился. — Валиде не может выступать в открытую, ведь воины-янычары хоть и славятся уважением к ней, однако не воспринимают ее фигуру как решающую в военной сфере. Поэтому она и идет на уступки, поэтому и считается с этими подлецами, которые чувствуют свое преимущество и требуют должности да акче. Завтра же я наведаюсь в янычарский корпус! Нужно показать им, кто здесь падишах. — Вы правы, повелитель, — кивнул Муса-челеби. — Нужно приготовить ответные меры. Излишнее вмешательство янычар в политику государства только ослабляет нас. Султан кивнул и жестом приказал евнуху удалиться. — Дай Аллах, Силахтар выяснит что-либо важное, ведь валиде нечасто балует меня подробными объяснениями, — произнес султан Мурад. — Оставь меня одного, Муса. Удивившись такому поведению повелителя, всегда проводящего время в беседах только с ним или, что бывало изредка, с хранителем покоев Силахтаром Мустафой, Муса-челеби поклонился и вышел из покоев падишаха. «Вероятно, его ослабило недавнее происшествие, связанное с нашей валиде Кёсем-султан», — думал паж**, ступая по коридорам дворца. *** Небеса постепенно окрашивались в светло-розовый цвет. Недавно вернувшаяся из Мраморного павильона Кёсем грустно смотрела на завершение очередного дня, ознаменовавшегося волнениями за пределами дворца. Радовало ее лишь одно: она расправилась с ненавистным Сулейманом-агой. Нечестивец, решивший для себя, что он умнее всех на свете, явился в павильон совершенно один. Там его конец и настиг. Подозвав стражу, Кёсем, стоящая за деревянной перегородкой, приказала перерезать неверному горло. Он умолял госпожу не делать этого, просил пощадить его, обещал отказаться от своих требований, однако все его мольбы были смешны. Приказав отрубить мертвому янычару голову и завтра продемонстрировать ее всему корпусу в назидание, валиде-регент поспешила вернуться в Топкапы. Зрелище должно утихомирить бунтующих хотя бы на время. Никогда в своей жизни Кёсем не совершала такого рискованного поступка, всегда старалась избегать таких казней, однако обстановка в столице накалялась и требовала мер. Мурад смог бы справиться с таким делом, однако властолюбие не давало валиде и наибе-и-султанат смириться, уйти в тень. Тем временем Константинополь бушевал. Теперь же падишах навсегда потерял доверие к своей валиде. Да и считает ли он своей валиде ту, что скрывала от него такую тайну много лет? Гневается ли он? Кёсем-султан поправила прическу. Она давно подумывала сменить аккуратно завитые, распущенные волосы на длинную косу, спрятанную под платком. Времена Ахмеда прошли, и ей было незачем показывать свою женскую красоту. К тому же, отношения с Мурадом были под угрозой, и валиде не надеялась равным счетом ни на что. А была ли надежда раньше? Ей хотелось теплых объятий, прикосновений сильных мужских рук: в конце концов, она была самой молодой валиде-султан за всю историю Османской империи, и такое продолжительное одиночество сильно сказывалось на ней — она становилась раздражительна и порой зла. Возможно, именно одиночество сподвигло ее посмотреть на сына как на мужчину, а понимание того, что Мурад — не ее родная кровь, все усугубило. Ей хотелось быть к нему близко. Настолько близко, насколько это возможно. Хотелось касаться его, дышать им. Однако теперь он даже не посмотрит на нее как раньше. В его глазах будет лишь ярость. Нескончаемый гнев, который породила она сама. — Валиде-султан. В покои зашел евнух и, поклонившись, произнес: — Повелитель ждет вас в своих покоях. «Настал час», — подумала Кёсем и поднялась с тахты. Напоследок поглядев в зеркало, сама не понимая зачем, валиде-султан чопорно прошлась через гарем, мельком глянув на столпившихся у общих покоев наложниц. Пройдя по «золотому пути», она быстро очутилась возле главных дворцовых покоев. Бостанджи поклонились ей и отворили двери. — Валиде, — произнес Мурад, сидящий на тахте напротив небольшого столика спиной к Кёсем. Подойдя ближе, наибе-и-султанат увидела на столе кувшин вина, вероятно, только начатый. — Добро пожаловать. Падишах поднялся с места, скалой нависая над валиде-султан, и усмехнулся. — Как вы провели день? — Ничего особенного, — неуверенно глядя султану в глаза, сказала валиде. — Командир янычарского корпуса Сулейман-ага прислал мне письмо, в котором попросил встретиться в Мраморном павильоне. Нечестивец и не подозревал, что его ждет расправа. — Кёсем неожиданно для себя усмехнулась и поставила руки на пояс. — Завтра утром его отрубленная голова будет отправлена в корпус. Пусть янычары не забывают, кто их кормит. — Вы правильно сделали, валиде, — ничуть не удивился Мурад, словно знал об этом происшествии. — По правде говоря, я сражен, ведь обычно вы выбираете методы отступления. — Сулейману-аге давно пора предстать пред судом Всевышнего! — повысила голос наибе-и-султанат. — И ты это знаешь. — Верно, знаю, валиде… — Во взгляде Мурада на миг появилось что-то теплое, отдаленное напоминающее признательность, гордость, однако резко он посуровел и уставился на Кёсем. — Я узнал достаточно. Не собираетесь ли вы понижать жалованье войску? На содержание ста тысяч солдат уходят огромные суммы денег. — Ты, вероятно, не понимаешь, — нахмурилась Кёсем-султан. — Если мы понизим им жалованье, они устроят бунт, причем такой, который не сможет подавить ни дворцовая армия, ни сипахи, которые вероятно, также пойдут за выгодой! В городе вспыхнут пожары, люди будут страдать от насилия и нищеты, а мы будем трястись от страха, заперевшись во дворце, и ждать, пока нам обрушат его на голову! — Уж кто-кто, а я трястись не буду! — неожиданно крикнул Мурад, наблюдая за тем, как Кёсем-султан закрыла глаза и вздрогнула. — Вам давно пора понять, что я вырос! Я могу навести порядок в этом государстве без вашей помощи! Вы сделали многое, будучи регентом султаната, однако Османская империя нуждается в настоящем падишахе! — Мурад! — прошипела Кёсем, подходя к нему ближе. Он ощутил ее запах, такой дурманящий и желанный… — Я все думаю, валиде… Почему ты не можешь отойти от власти, почему не хочешь сдать позиции… — произнес он, вдыхая ее аромат. — Ты ведь боишься. Боишься, что я поступлю, как Осман: вышлю тебя в Старый дворец и отдалю от власти. — Сынок… — Она попыталась взять его за руку, борясь с более откровенным желанием, однако он резко и грубо оттолкнул ее. — Я все знаю, Кёсем-султан, — вздохнул падишах. — Знаю о том, что ты бессовестно скрывала огромную тайну, врала мне все это время! Ты не являешься моей родной матерью! Я задавался вопросом: почему? Ответ на него очевиден. Твое властолюбие мешает тебе отдалиться от дел государства, и ты все свое правление боялась, что я вырасту и возьму власть в свои руки. Кёсем ощутила сильное желание прижаться к нему, рассказать о своих чувствах, однако гордость взяла свое. Усмехнувшись, она произнесла: — Так вот ты что задумал… Решил и вовсе меня убрать с дороги? — Ты заслужила, Кёсем-султан, как никто другой заслужила, — устало вздохнул султан Мурад. — Ты уничтожила меня. Я не знаю, гневаться или восхищаться. Я разбит, опустошен, валиде, слышишь? Как ты могла? Как ты могла скрывать правду все время? — Ничего подобного, Мурад, — вздохнула валиде-султан и без позволения своего сына села на султанское ложе. — Я… Я хотела как лучше. Я не желала причинять тебе боль в юном возрасте. — Кёсем-султан! — взревел падишах, подняв указательный палец вверх. — Ты не смеешь распоряжаться моей судьбой, слышишь? Убирайся, пока я добр, иначе исполню задуманное — лишу тебя регентства и вышлю из этого дворца! — Мурад! — вскрикнула Кёсем, но тут же содрогнулась от одного яростного взгляда сына. — Выйди вон! — прокричал он. — И не смей предпринимать какие-либо меры без моего на то позволения! Как только двери открылись и удрученная Кёсем вышла из покоев, он уселся на тахту и налил вина в стакан. Слезы выступили у него на глазах, и падишах угрюмо уставился в пол перед собой, не желая верить в предательство самого родного человека. Она снова смотрела на него, как на ничтожество, недостойного правителя. Пора было заканчивать это безобразие. Если он не начнет действовать, это обернется жуткими последствиями. Отныне в его сердце живет лишь жестокость. Он возьмет силой все, что должно быть рядом с ним: власть, могущество, Кёсем-султан. *** Валиде-султан, одетая в ночную сорочку, сидела в своих покоях совершенно уничтоженная. Все пропало, исчезло в один миг. Сын не захочет ее видеть, не пожелает слышать ее голос. Наступит черная полоса в ее жизни. Возможно, завтра же он вышлет ее из дворца, и она никогда не сможет увидеть его, никогда не прикоснется, не дотронется. Пусть кричит, пусть уничтожает, но не отдаляет от себя. Иначе жизнь для Кёсем превратится в пекло…