Боль моих воспоминаний (1631)

На мгновение в покоях повисла тишина. Кёсем с непониманием глядела на своего ребенка, стараясь найти в его глазах, полных сопротивления и гнева, крупицу созидания. Разумеется, валиде-султан догадывалась, что имел в виду ее венценосный сын: вероятно, подлец Муса-челеби не выдержал и поведал ему о просьбе наибе-и-султанат — во второй раз предал ее. Конечно, Кёсем знала, что рано или поздно эта тайна должна всплыть наружу: госпожа привыкла к тому, что ее окружали одни лжецы и лицемеры. Но ведь и Муса прекрасно понимал, чем грозит его неповиновение. Нет, отнюдь не суровым наказанием — а бедами в столице и за ее пределами. Валиде-султан совершенно справедливо считала, что Мурад без нее не справится: пойдет на поводу у ярости, будет рубить головы десятками, полчищами. Но станет ли от этого спокойнее? Наладятся ли дела в империи? Будучи регентом султаната уже долгое время, Кёсем-султан ведала: заговорщики подобны девятиглавым змеям. Коль отрубить одну голову — восемь останется, да и уничтоженная отрастет. Но как объяснить это молодому падишаху? Как заставить его переменить свою тактику? Нужно было объединиться, а не действовать разобщенно и разрозненно. Собрать силы воедино и прознать, кто главный враг, кто скрывается в тени, за своими бесконечными псами-слугами. Поэтому Кёсем избрала такой подлый, нечестный, но действующий метод, однако этот Муса испортил ее планы. — Мурад, послушай меня, — твердым, отчего-то огрубевшим голосом произнесла валиде-султан. — Я поняла, о чем ты. Но ты должен выслушать меня, прежде чем делать свои выводы да принимать поспешные решения. Скоропостижность нас не красит! В ответ Мурад лишь усмехнулся и повернул голову в сторону. Взгляд его был устремлен на султанскую террасу. — Так вот что не давало мне покоя в твоем поведении, валиде. Вот что сеяло во мне сомнения, — процедил он. — Твоя резкая перемена настроения после того, как ты отказалась от меня… Игра. Ну конечно, валиде! Что я себе надумал? Глупец, болван! Неужели я всерьез предполагал, что ты могла любить меня? — Мурад… Кёсем осеклась. Слова, произнесенные ее приемным сыном, произвели на нее глубочайшее впечатление. «Любить…» Неужели ее возмужавший сын питал к ней настоящие чувства? Неужели его грубые действия тем холодным вечером брали начало не от животной страсти, граничащей с ненавистью, а от такого позорной, но светлой любви? Кёсем-султан — вдова султана Ахмеда, мать его семерых детей, трех наследников. Но ее Мурад посмел положить на нее глаз, кроме того, он насильно взял ее. Это было немыслимо. Его грешная любовь была немыслима. — Что такое, Кёсем? — непринужденно поинтересовался падишах. — Ты думала, я играю с тобой подобно избранному тобой же способу? В отличие от тебя, я способен полюбить. А твои чувства, видно, сгорели со смертью моего отца-султана. Там, на месте твоего кровоточащего сердца, остался лишь пепел да сверкающие камни. Ты сама их туда поместила. Эти камни — твоя жажда властвовать. Валиде-султан дрожащей рукой дотронулась до грудной клетки. Если у нее нет сердца, то что же бьется там, внутри, болезненно сжимаясь? — Ты неправильно понял меня, Мурад, — сказала она. — Я хотела, чтобы ты забыл о наших личных проблемах и переключился на дела государства! На тебя ведь покушались! Твой верный Силахтар-ага ранен, а лучник до сих пор не найден. Как ты можешь акцентировать свое внимание на мне, когда твоя столица сгорает?.. Молодой падишах взялся за голову и отошел от своей валиде на некоторое расстояние. — Все, что ты мне тогда сказала, было ложью, ведь так? — продолжил он, невзирая на слова Кёсем. — И этой ночью ты отвечала на мои поцелуи лишь потому, что… — Нет, Мурад, нет! — закричала Кёсем, поднимая руку в остановочном жесте. — Мои слова были нацелены на то, дабы ты успокоился и нацелился на устранение предателей за пределами дворца, правда. Но это не значит, что я лгала тебе! — Значит, Кёсем-султан, значит! — закричал султан, подняв палец вверх. — И за свою ложь ты должна поплатиться! — Что?.. — не поняла валиде-султан и наибе-и-султанат. — Что ты имеешь в виду, сынок? — Не сын — падишах, — стиснув зубы, поправил ее Мурад. — Ты поможешь мне расправиться с предателями, а после лишишься титула регента. Отдалишься от государственных дел настолько, насколько это возможно в принципе. Не будешь заниматься ничем, кроме гарема! Настанет моя эпоха, мой час, мой триумф! — говорил он, приближаясь к встревоженной и обозленной Кёсем-султан. — И не смей мне перечить. Поблагодари за то, что не приказал отправить тебя в Дворец слез. — Да как ты смеешь? — выкрикнула Кёсем, возмущенная самоуправством молодого султана. Струящийся гнев вмиг окутал ее разум, завладел изувеченным сердцем. — Я ради тебя и твоих братьев сгорала в иблисовом пламени, боролась с настоящими львами! Ради того, чтобы ты воссел на престол, прошла через пекло! Да я заключила договор с самим шайтаном! * — Я много раз слышал эти слова, Кёсем-султан. Но ты забываешь о том, сколько горя мне принесла. Забываешь о том, какую тайну сокрыла, — прошептал Мурад. — Я ни за что не поверю, что эту идею преподнес тебе мой отец Ахмед-хан. Ты боялась, что тот, в чьих жилах течет не твоя кровь, посмеет предать тебя? — Боялась… — усмехнулась валиде-султан и наибе-и-султанат. — Доселе я никого не боялась! Опасалась лишь за семью, за своих детей. И за тебя в том числе. Но знаешь… — На мгновение она замолчала, а затем подняла голову ввысь и посмотрела на Мурада так, как умела лишь она одна: горделиво, будто свысока, при этом будучи на голову ниже своего приемного ребенка. — Ты прав. Осман предал меня. Сослал в Старый дворец ту, что оберегала его, ту, что давала ему свое молоко. Это было достойной платой? И теперь ты говоришь мне быть благодарной за то, что не спешишь повторить ошибку своего старшего брата? На некоторое время Мурад задумался. Он сочувственно оглядел свою валиде и даже ощутил укол совести: Кёсем-султан дала ему намного больше, чем остальным своим детям. Иногда ему казалось, что она любила его больше всех. Как и покойного брата Османа. Было это жалостью к приемным шехзаде или холодным расчетом? Или, быть может, настоящей любовью матери? — Все переменилось, Мурад… — с толикой горечи в словах произнесла регент султаната. Она подошла к падишаху и провела рукой по его щеке. — Ты думаешь, мне не было стыдно за свои слова? Я ведь понимала, что отравляю твой разум ложью, но продолжала говорить. Однако знаешь… — ее рука медленно переместилась на грудь султана. Тонкие пальцы прошлись по ткани кафтана, расшитого золотом, рисуя неведомые узоры. — Каждый со временем приобретает мудрость, понимание. Знание. И я получила свое. — К чему ты ведешь? — брезгливо поморщившись, спросил султан и убрал руки валиде. — Все меняется, — пожала плечами Кёсем. — Я овдовела в слишком молодом возрасте, в самом расцвете сил. И Аллахом ведомые законы нашего могучего государства запретили мне, как хасеки покойного султана, всякого рода отношения с мужчиной. Мне было больно вспоминать проведенные с Ахмедом дни и ночи, ведь я понимала, что умираю как женщина. Прошло столько пустых, не наполненных любовью и лаской лет, что я потеряла им счет. До тех пор, пока… — …я не взял тебя? — усмехнулся падишах. Кёсем отвела взгляд. — Не верю ни единому слову. Ты приказала моему верному другу лгать мне, нечестивая! И все ради того, дабы остаться во дворце, не расставаться с властью, данной тебе на время? — хмыкнул султан. — Ты считаешь, что я виновна во всех твоих бедах? — обиженно произнесла Кёсем в ответ. — Жаль. Очень жаль. Такой ли верный твой друг, раз не решился поведать тебе обо всем сразу же? — спросила она. — Вокруг тебя собрались такие же бесчестные, алчные трусы, а ты даже не замечаешь этого. Все твое внимание сосредоточено на моих оплошностях. О каких чувствах может идти речь? Как ты мог возжелать женщину, что вырастила тебя? Как ты мог насильно взять свою валиде? Кёсем не заметила, как сорвалась на крик, а их ее изумрудных глаз потекли крупные слезы. — Как я посмела?.. Как я посмела посмотреть на тебя в роли мужчины? Я ведь сгорала от этих ужасных мыслей каждый день, дарованный мне свыше, не могла найти себе места! Но ты вытер об меня ноги, унизил, поступил так жестоко, а теперь о чувствах распинаешься… Я не смогла найти выход, кроме как подойти к Мусе-челеби. Моя гордость была брошена на алтарь. Но я сумела найти в себе силы и, несмотря на подавленное состояние, приказала ему подтолкнуть тебя на сближение — сама бы не смогла. Нам ведь нужно бороться с врагами извне, Мурад! Иначе этот дворец обрушится нам на голову! И не смей говорить мне, что я тебе лгу… Остальные слова больше не играли роли. Выходит, валиде действительно желала его. И также получается, что он невыносимо оскорбил ее своими варварскими действиями. Неужели он — монстр, растерзавший собственную мать? Ту, что его вырастила? В попытке успокоить Мурад подбежал к ней и порывисто обнял, сжал ее по-женски хрупкие плечи. С одной стороны, он не мог простить ей лжи, но с другой — более приятной его сердцу, — он принимал ее слова и хотел думать, что отныне Кёсем-султан будет говорить только правду. — Ты скрыла ото всех ужасную тайну, валиде. Ты не доверяла мне, — прошептал он, вдыхая сладкий аромат ее темных волос. — Не считалась со мной как с падишахом, стремилась удержать власть в своих руках. — Я не хотела ощутить на себе тяжесть твоего предательства. Осман отказался от меня, несмотря на мою любовь, — ответила Кёсем, прижимаясь к крепкому телу сына. — Позже я простила его и даже встала на его сторону, но так и не смогла забыть… К тому же, твоя матушка Фатьма-султан… — Фатьма-султан? — раздраженно засмеялся Мурад. — Ты вспомнила о ней спустя столько лет? — Не перебивай меня. Падишах пожал плечами и разжал руки, выпуская наибе-и-султанат из плена объятий. — Ты знаешь не обо всем, — выпалила султанша, сжав руки в кулаки. Тень прошлого вновь приблизилась… После того как султан Ахмед вновь пригласил свою фаворитку Фатьму-хатун к себе в покои и та забеременела, в гареме настали неспокойные времена. Хоть Кёсем и отдавала должное своей везучей сопернице да и уважала ее за стойкость — в конце концов, потеря новорожденных детей не могла не сказаться на ее состоянии, однако она не подавала виду, — молодая хасеки-султан насторожилась. Беременная фаворитка, будучи всего-навсего икбал султана, стала задирать нос выше обычного. Ни с того ни с сего переменившаяся, она посмела в открытую дерзить Кёсем, тем самым напоминая ей несчастную Махфируз. Конечно, хасеки не смела покушаться на жизнь этой женщины, пока в ее чреве находилось чадо самого Ахмед-хана, да и клятва не причинять вреда невинным детям все еще крепла в сердце. Однако уважение к Фатьме-хатун как к стойкой женщине, перенесшей смерть двоих дочерей и не потерявшей сноровку, переросло в лютую ненависть. Тут кроткая нравом на людях Фатьма и показала свою личину. И Кёсем поняла: в гареме невинных нет. Когда они оставались наедине, Фатьма-хатун часто ссылалась на ту силу, что находится внутри нее, а однажды также сообщила, что все время после смерти дочерей жила мечтой о том, как было бы прекрасно вновь ощутить на себе любовь падишаха мира. С этой целью женщина и втерлась в доверие к Кёсем, и та замолвила слово у султана — не дала ему отправить хатун в Старый дворец. — Моя госпожа, — послышался неторопливый возглас Хаджи-аги. — К вам пришла Фатьма-хатун. Впустить? Кёсем лениво посмотрела на евнуха, а затем перевела взгляд на двери, ведущие в покои. Беседовать с этой женщиной совершенно не хотелось, но хасеки все же позволила служанкам, стоящим у входа, впустить хатун. Та прошла в центр покоев и присела в легком поклоне, однако Кёсем не заметила в этом движении никакого уважения к своей персоне. — Оставьте нас, — прикрыв глаза, сообщила хасеки-султан. Она отложила четки в сторону и принялась разглядывать слегка выпирающий живот икбал падишаха. — Кёсем, — по привычке произнесла Фатьма-хатун. После того как она потеряла своих дочерей, они сблизились с хасеки-султан настолько, что та позволила ей называть себя по имени, будто они были давними приятельницами. — Как видишь, мой шехзаде растет. Вскоре я стану султаншей. Хасеки удивленно ухмыльнулась. — С чего ты взяла, что у тебя будет сын? В прошлый раз Аллах не улыбнулся тебе. — Я думаю, что достаточно настрадалась, — поджала губы хатун. — Всевышний во всем благоволит тебе, и сына дал, и дочерей.* Чем же я хуже? В чем моя вина? Скажи мне, Кёсем! Хасеки-султан молчала, даруя женщине право выговориться. Она давно поняла, что с Фатьмой творится неладное, однако теперь все стало ясно как день: травма, нанесенная смертью самых близких, разорвала ее несчастное сердце. — Но теперь все изменится, — продолжала икбал, довольствуясь выражением недоумения на лице напыщенной и самоуверенной султанши. — Я рожу сына, да такого сильного, что он взойдет на престол вопреки твоим Осману и Мехмеду! Я стану валиде-султан и перееду в эти покои, дарованные тебе Ахмед-ханом. И не будет падишаха сильнее моего льва!.. Кёсем даже не заметила, как часто начала вздыматься ее грудная клетка. Ее веки сомкнулись, руки сжались в кулаки в попытке избавиться от стремительно накапливающейся ярости. Захотелось подняться с тахты и влепить негодной пощечину, однако хасеки опасалась за свою репутацию в гареме. — Убирайся вон, — сцепив зубы, промолвила любимая женщина султана. — Ты угрожаешь мне и моим детям, довольно! Благодари своего ребенка в чреве, иначе бы отправилась на фалаку. И запомни: ты никогда не станешь валиде-султан. Даже родив сильного наследника, даже в том случае, если он взойдет на престол. Потому что я убью тебя раньше! — Ну-ну, Кёсем, — наигранно усмехнулась Фатьма, накручивая рыжую прядь волос на палец. — Вот увидишь, ты потеряешь своих львов, а мой наследник — сын Фатьмы-султан! — будет властвовать! Мурад недоверчиво глянул на Кёсем-султан, что усмехалась как-то победоносно. — И погляди-ка: сбылось. Только вот Фатьма осталась несчастной наложницей, похоронившей двух дочерей, а ты и впрямь взошел на трон… Не как сын Фатьмы-султан — как мой сын. Я отобрала у нее то, чем она так кичилась. Несчастная. — Кёсем-султан, следи за языком. Она — моя мать, — предупредил наибе-и-султанат Мурад, все еще не верящий услышанному. Неужели его кровная валиде была такой, как ее описали наложницы из Старого дворца, лишь на людях? Она и в самом деле угрожала хасеки Кёсем? — Мать… — с презрением посмотрела на него валиде-султан. — Я тебя вырастила, я на трон посадила, охраняла твое государство годами, дабы не оставить тебе одни руины! Тон султана вновь разгневал ее и толкнул на опасную тропу. Признаться, Кёсем предпочитала не вспоминать историю с Фатьмой, так как понимала, что хатун была не в себе. Но что произошло, то необратимо: хасеки-султан не совладала со своим гневом, и жажда мести закрыла ее глаза пеленой. Она сказала Ахмеду, что не хочет травмировать шехзаде в будущем, а поэтому настояла на том, чтобы в народе матерью Мурада считали ее. В те времена хасеки-султан прекратила свои встречи с пашами, занимаясь своими детьми и делами гарема, поэтому никто так и не узнал правду о Фатьме-хатун — матери Мурада Четвертого. Сперва Кёсем наслаждалась своей местью, укачивая младенца на руках, но затем пришло понимание ужасной ошибки — она оставила свою соперницу ни с чем. Несчастная была настолько нелюбима Аллахом, что, умерев при родах, даже не удостоилась титула госпожи… Девушкам в гареме не было дела до противостояния господ, и они приняли новость о материнстве Кёсем с равнодушием, однако хасеки не исключала вероятности того, что это равнодушие было напускным. Посему одалискам, калфам и прочим служащим пришлось заплатить в тайне от Ахмеда. Благо, Кёсем обладала огромным состоянием, будучи матерью наследника и султанш. Так ее месть и свершилась. Мурад нервно оглядел валиде-султан, ставшую причиной того, что его матушка Фатьма осталась никому не известна; однако его взгляд — исступленный, с поволокой — говорил о заинтересованности. — Как я могу считать тебя матерью? Ты так подло поступила с несчастной женщиной, отобрала у нее титул и сына! Присвоила себе то, что принадлежало другой! Все, чего ты добилась при мне, не больше чем недоразумение. Но всем рано или поздно воздается по заслугам: и я, сам того не ведая, отомстил тебе. Скажи мне, Кёсем-султан… — вдруг тон султана резко изменился. — Как я буду считай матерью ту, к кому испытываю влечение? Валиде-султан встревоженно посмотрела на своего сына, который, как ни странно, не отреагировал на ее рассказ по привычке гневливо. Она все еще не могла поверить в то, что Мурад спокоен. Слишком недобрым был блеск в его очах. И все стало ясно в следующий миг… — Я никогда не забуду об этой лжи, валиде, — продолжил нагнетать обстановку султан. — И поэтому тебе следует все обдумать: сумеешь ли ты предоставить мне помощь в борьбе с предателями, а после уйти в сторону? Сможешь отказаться от сладкого шербета власти? Валиде-султан и наибе-и-султанат поджала губы и было опустила руки, но взгляд ее оставался задумчивым недолго. — Так ты пытаешься распознать, кто я есть? — насмешливо поинтересовалась она. — Так хочешь добиться правды? Так чем же твой метод отличается от моего? Мурад смотрел на нее с гневом и нетерпением. — Иди, валиде. Ступай и все обдумай. Только не вздумай меня обмануть: последствия будут весьма печальными для нас обоих. Кёсем раздосадованно покачала головой, и аккуратная диадема, украшающая ее прическу, чуть сползла вниз, из-за чего султанша незамедлительно поправила ее. Гордо оглядев молодого падишаха, она кивнула и развернулась, собравшись уходить. Однако Мурад успел добавить ей вслед: — Муса-челеби… Его судьба в твоих руках, валиде. Как только валиде-султан удалилась, падишах опустил голову и присел на ложе. Одна его сторона охотно верила Кёсем-султан, прощала ей все грехи и ошибки, но вот вторая… Вторая знала эту женщину слишком хорошо. *** Очутившись в своих покоях, султанша тут же выпроводила слуг и тяжело вздохнула, словно освобождаясь от невыносимого груза. Однако самая большая ее ноша — груз совести — так и не покинула ее. Она была виновата перед Мурадом, ощущала себя лживой предательницей, покусившейся на святое… Говоря сладкие речи о любви, мечтала провалиться сквозь землю. Но то, что произошло после… Кёсем никогда не ощущала себя полноценной. Она отчаянно не желала признавать то, что могла по-настоящему полюбить собственного сына. Прикосновения Мурада этой ночью были такими отчаянно-желанным и горячими, а его голос, томно шепчущий и озвучивающий самые сокровенные желания госпожи… Она таяла, тонула, получала незыблемое удовольствие от ласк сильных рук. Разумеется, с наступлением утра все вновь изменилось: государственные дела не должны ожидать слишком долго, пока на улицах Константинополя волнами расходятся недовольства. Но Кёсем осознала, что все наконец наладилось, даже сожгла последнее сохранившееся письмо от ее Ахмеда… Однако плут Муса вновь подорвал отношение ее царственного сына к своей валиде. Сначала она подумала расправиться с ним, но затем ей вспомнилось то, как Мурад проводил счастливые дни в компании верного друга, умеющего поддержать и развеселить. Именно поэтому регент султаната решила ограничиться временной ссылкой. И если ее сын-повелитель пожелает, то в любой момент сможет вернуть этого не достойного его предателя. Вдруг перед глазами султанши всплыл образ Кеманкеша-аги. Сегодня утром она была довольно груба с ним, хоть он принес важные вести. Но, разумеется, на такое поведение со стороны султанши нашлись свои причины. Этот воин, сперва показавшийся ей не стоящим доверия, показал себя в лучшем свете. Однако те взгляды, что госпожа ощущала на себе, не могли не огорчать и не терзать ее и без того искалеченное самолюбие. Конечно, Кёсем сразу поняла, что ага янычар испытывает к ней непозволительную симпатию. Сначала это ее потешило, но затем она крепко задумалась. Смолчать она сможет всегда, но вот отвадить от себя таких незатейливых глупцов — на это решится не каждая женщина, уж тем более султанша. Говорить о таком, да что там — даже думать — не представлялось возможным. «А сама-то что? Легла под собственного сына!» — вдруг подумала госпожа. Эта мысль неприятно уколола ее, но последующее послевкусие от ласк молодого падишаха перекрыло испытуемое к себе отвращение. — Хаджи-ага! — крикнула наибе-и-султанат, подзывая к себе евнуха. — Мне нужна срочная аудиенция с Кеманкешем. Он должен быть во дворце: предателя Хасана доставили и пытают. Пусть незамедлительно явится для важного разговора. — Слушаюсь, моя султанша. Кёсем решила дать понять непутевому воину, что мечтать о султанше — верх наглости. Пусть поймет: сердце ее отдано другому. *** После ухода валиде-султан Мурад не удержался и таки приказал слугам принести ему кувшин вина. Непреодолимое желание забыться как можно скорее оказалось сильнее изнеможденного разговором на повышенных тонах падишаха. Он принялся пить прямо из кувшина, не заботясь о том, что проливает напиток на кафтан. Его все еще посещали мысли о своем видении, но они казались все более расплывчатыми и неясными. И боль в области живота, и выступающие против него воины, и сладость напитка — все смешалось воедино, потеряв четкие очертания. А Кёсем-султан, протягивающая ему руку помощи… Теперь он сомневался все больше. Узнав подлинную историю о своей матушке, он был окончательно сломлен жестокостью Кёсем, но чувства, что он испытывал по отношению к этой холодной женщине, не пропали и не скрылись. От этого становилось еще хуже. Вдруг в главные покои дворца вошел янычар, служащий Кеманкешу. Сперва султан хотел наказать дерзнувшего беспокоить его наглеца, а после вспомнил, что сам разрешил врываться к себе без стука, коль будет важное дело. Видно, выпитое уже сказывалось на его поведении и мыслях, раз он не подумал об этом сразу. — Мой повелитель, — поклонился воин. — Вам послание от Кеманкеша-аги. Янычар неспешно приблизился к падишаху и вручил ему небольшой бумажный сверток. — С вашего позволения. Мурад кивнул и проводил взглядом уходящего воина, а затем развернул послание и принялся жадно вчитываться. «Мой султан! По вашему приказу я продолжал истязания подлого пса и наконец выведал нужные сведения. Оказалось, что Хасан-ага не знает имени третьего заговорщика. Зато он уверенно говорит о том, что его покровитель — ваш визирь-и-азам Вана Хафиз Ахмед-паша. По его словам, они собирались устроить серию бунтов в столице и добиться повышения жалования, а также государственных должностей. Ахмед-паша бы получил поддержку и уважение со стороны янычар, а также возможность творить произвол и не считаться с вашим мнением… Это все, что сказал предатель. Впрочем, если хотите знать мое мнение, я не уверен в полной правдивости его слов. Возможно, он знает, кто есть третий человек, так как довольно долгое время встречался с ним и великим визирем под покровом ночи. Но, к сожалению, выбить из него правду не удалось. Ваш верный раб Кеманкеш-ага». Мурад с рыком разорвал письмо на две части и отбросил его в сторону. Разумеется, он прикажет казнить Хасана-агу, только вот Кёсем-султан настаивала на сокрытии этого деяния. Падишах был с ней согласен, но вот то, что она предложила по поводу визирь-и-азама… Султан не привык играть по таким правилам. Он не посмеет трусливо прятаться, втихаря казнить и, тем паче, подставлять заговорщиков, дабы не прознали остальные! Он будет наступать в открытую, дабы вселить ужас в зачинщиков беспорядков. Уличить Ахмеда-пашу в измене его старшей сестре Айше — что может быть трусливее? И валиде ли говорит о том, что никого не опасается? Падишах считал, что Ахмеда-пашу требовалось казнить, да прелюдно. Только вот собирать открытый Диван в неспокойное время было опасно. Поэтому султан решил ограничиться видом испуганных пашей на завтрашнем заседании совета. Мурад был уверен: он поступает правильно. …Снова послышался назойливый стук в дверь. Султан поднялся с места, в раздражении закатив глаза, и уже приготовился выслушать очередного посетителя, как вдруг в его покои забежали без позволения. «Снова этот янычар?» — подумалось находящемуся под влиянием испитого падишаху. Но предположение оказалось неверным: в апартаменты султана ворвался взволнованный стражник. Падишах тут подошел к слуге и со звериным рыком потребовал объяснений: ярость вновь проснулась в нем, к тому же, под действием напитка она, как правило, увеличивалась. Но то, что услышал молодой султан, было совершенно немыслимым. — Повелитель! Беда! Около сотни воинов-сипахов устроили публичное выступление на улицах Константинополя. Они требуют повышения жалования и новых полномочий! В это было невозможно поверить. Неужели подлые псы осмелились на такое после всех уступок валиде-султан? Неужели они вконец потеряли совесть, раз посмели выступить против своего правителя? Совершенно очевидно, они не боятся гнева, ответной реакции со стороны правящей династии. Или же кто-то стоит у них во главе, диктуя условия?.. Некоторое время молодой султан расстерянно озирался, словно что-то выискивая. Под рукой оказался лишь наполовину испитый кувшин вина, и Мурад, будучи не в себе, схватил сосуд и с силой запустил его в стену. — Подавить восстание! Немедленно! — раздался крик халифа Блистательной Порты. — Соберите бостанджи и выдвигайтесь! *** Кёсем-султан неторопливо ступала по коридору Топкапы. Она уже завидела высокую фигуру аги янычар впереди, но не спешила обращать на себя его внимание. На самом деле валиде-султан не знала, как лучше преподнести этот нелицеприятный и в какой-то мере щекотливый разговор командующему корпусом. С одной стороны, она осознавала, что такому прямому человеку лучше выложить все сразу, однако некоторые обстоятельства заставляли задуматься. Не подумает ли Кеманкеш лишнего? Не решит ли он, что наибе-и-султанат слишком прямолинейна в таком вопросе? Разумеется, он бы не посмел высказывать недовольство или распускать слухи, но Кёсем старалась держаться при своих подданных достойно, не теряя лица. К тому же, все чувства Кеманкеша-аги могли быть надуманы самой госпожой, отягощенной противостоянием с Мурадом. Ее сын поставил ее перед сложным выбором, да и к тому же, не верил в искренность ее чувств. «Конечно… Кто бы смог поверить, Кёсем?» — Кеманкеш, — резко произнесла она, настигая янычара. Госпоже срочно требовалось прекратить думать о падишахе. Завидев валиде-султан и наибе-и-султанат Османской империи, ага янычар тотчас же обернулся и склонил голову, выражая свое почтение. — Вы хотели видеть меня? — Да, Кеманкеш, — охотно отозвалась Кёсем-султан. — Я распорядилась так, потому что хотела узнать о нашем пленнике. Раскололся ли он? Заговорил ли? Регент султаната и в самом деле интересовалась делом, связанным с Хасаном-агой, так как все еще управляла этим государством, пусть и влияние ее слегка поубавилось. К тому же, заговорить сразу о деле в данном случае она не могла. — Заговорил, султанша, но не выдал третьего человека. Последние несколько часов я бьюсь над тем, дабы он назвал имя, но ничего не выходит. На мгновение валиде-султан крепко задумалась. Скорее всего, пленник лжет, говоря о том, что не знает имени своего второго сообщника. По словам Кеманкеша, они были замечены вместе не один раз, а значит, Хасан темнит и чего-то не договаривает. Только вот разговорить его оказалось задачей не из простых. — Хорошо, — кивнула она, выдержав паузу. — Доказана ли вина Ахмеда-паши? Является ли он изменником? — Да, — подтвердил Кеманкеш-ага. — К моему сожалению, госпожа. Кёсем еще раз кивнула, поправив закрывающий декольте платок. Ей все-таки пришлось извиниться за свою грубость поутру: как-никак, эта тема имела прямое отношение к чувствам Кеманкеша. Именно из-за этого наибе-и-султанат не на шутку взволновалась. Но дальнейший разговор никак не вязался. И только спустя некоторое время, взяв себя в руки, Кёсем промолвила неуверенно глядящему на нее воину: — О знаю о том, какие иллюзии ты питаешь. Вижу, как плотоядно смотришь. Тебя, как ответственного служащего империи, это совсем не красит. Я — валиде Кёсем-султан, регент султаната! Вот уж сколько лет я стою во главе этого государства. Мой покойный супруг Ахмед-хан доверил мне власть над Османами, и с тем пор я несу это бремя — поддерживаю свод огромной империи. Ты же — опытный воин, честный служащий. Я признаюсь, что сперва недооценила тебя, но теперь вижу: этот человек принес огромную пользу государству. Только вот… — Что, госпожа? — спустя некоторое время спросил Кеманкеш. Видно, он не стал отнекиваться и отрицать то, что у него на сердце. — Что вы хотите сказать? — …за то, что ты чувствуешь, я имею полное право казнить тебя. Ага преданно посмотрел на свою госпожу. Эта удивительная женщина, сочетающая в себе столько качеств, вновь сумела обыграть его. Она догадалась о его порочной влюбленности и сумела предостеречь, пригрозила расправой. И сделала все правильно. Как бы Кеманкешу ни было больно, он понимал свою обреченность. Такие чувства к госпоже считались харамом, что невозможно искупить. Он порочил честь матери правящего султана, ставил под угрозу свое существование и грозился подпортить репутацию как себе, так и Кёсем-султан. Было совершенно понятно, что валиде-султан этого не хотелось. — Я все осознаю, госпожа. И не смею рассчитывать на понимание и, тем более, ответные чувства, — промолвил ага. — Но знайте: я всегда буду предан вам и падишаху. Такой ответ Кёсем обрадовал и успокоил. Она уже собиралась уходить, как увидела идущего к ней стражника. Кивнув бостанджи головой, наибе-и-султанат отошла чуть в сторону. Мужчина склонился перед ней и, не выпрямляясь, доложил: — В столице неспокойно. Десятки недовольных воинов требуют акче и расширения полномочий. По полученным данным, они направляются ко дворцу…