Боль моих воспоминаний (1631)

— Валиде! Валиде! Крик недовольного и, кажется, на что-то обиженного Мурада вихрем пронесся по коридору возле покоев валиде-султан. Однако, ворвавшись в апартаменты, юный султан оглядел их и не завидел наибе-и-султанат. Огорченный этим обстоятельством, он подбежал к наложнице, стоящей подле дверей. — Где моя матушка? — поинтересовался мальчик, из-за своего возраста вынужденный поднимать голову, дабы видеть лицо девушки. Признаться, это выводило его из себя. Хатун учтиво покачала головй, перед этим мягко улыбнувшись: — Кёсем-султан наверху. Она отдыхает, мой повелитель. Мурад замер, ощутив укол совести. Вероятно, его матушка устала после аудиенции с пашами и муфтием-эфенди, а он, этакий глупец, нарушил ее покой своим криком. Смущенно опустив голову, он вышел за пределы покоев и поднялся по искусно сделанной лестнице наверх, к спальным покоям Кёсем-султан. Евнухи, охраняющие вход в комнату, поклонились и пропустили султана внутрь. Оказалось, что валиде-султан вовсе не спала, а сидела на ложе и читала какую-то книгу. Тот факт, что она не откликнулась на зов сына, удивил Мурада, и он неслышно подошел к валиде. — Матушка, — произнес он, нахмурившись. Кёсем-султан нехотя оторвалась от чтения и пустила в сторону падишаха такой же недовольный взгляд. — Чего тебе? — строго произнесла она. — Так ты уважаешь мой наказ? Врываешься в мои покои и тревожишь меня, да еще и взгляд твой… Мурад слегка поник и подошел ближе к наибе-и-султанат, а затем ловко запрыгнул на ложе, очутившись рядом со своей царственной валиде. — Простите меня, — вздохнул юный повелитель. — И это все? — удивленно посмотрела на него султанша. — Я строго наказала тебе не выбираться за пределы дворца без моего на то позволения! Что ты сделал сегодня утром? Стража доложила мне. — Кёсем-султан отчетливо произносила каждое слово, подобно тому, как мастера чеканят монеты; женщина явно старалась накрепко вбить сказанное ею в голову непослушного сына. — Я не стала говорить об этом при твоих братьях и сестрах: как-никак, ты действующий падишах. Однако больше такое не повторится! Мурад нехотя кивнул. — Что же ты молчишь? Дай мне слово! Юный падишах, совсем растроенный, произнес: — Обещаю вам. Кёсем это полностью устроило, и она наконец обняла непоседливого сына-падишаха. — Я очень беспокоюсь за твою безопасность, мой львенок, — сказала наибе-и-султанат. — После того как власть побывала в руках союзников твоего безумного дядюшки султана Мустафы, столица подобна кипящему котлу. Не дай Аллах с тобой что-то случится! Именно поэтому я приставила к тебе еще двоих верных бостанджи. Ты был зол из-за этого? Повелитель ответил: — Да, валиде. Я думаю, что в этом нет необходимости… — Молчи! — повысила голос Кёсем-султан. — Твой покойный брат султан Осман, да упокоит Аллах его душу, и его гибель должны были стать для тебя уроком. Не пытайся забыть, мой Мурад. Знай: ты должен учиться не только на своих ошибках, но и на промахах твоих предшественников. — Ей было трудно говорить об Османе таким тоном: она все еще ощущала жгучую боль в груди, вспоминая изувеченное тело приемного сына. Однако другого способа достучаться до Мурада Кёсем не видела. Султан сомкнул веки и тяжело вздохнул. Его валиде, похоже, была полностью права. На мгновение перед глазами падишаха вновь замелькали тени убийц старшего брата, однако мальчик постепенно забывался в объятиях наибе-и-султанат, и кровавые палачи отступали. Рядом с валиде он был в безопасности… Регент султаната Блистательной Порты сидела на тахте в своих покоях, закрыв глаза и размышляя. Признаться, сейчас ей больше всего на свете хотелось избавиться от тяжелой диадемы на голове и платья с длинным подолом; хотя бы на мгновение снова стать Анастасией — нежным цветком острова Тинос, деревцем, не знающим бурь, маминой первой дочерью… Однако груз давящих, неприятных дел не давал ей насладиться зовом прошлого. В руках у госпожи находилось то самое письмо Ахмеда, написанное им в походе. Письмо, которое было прочтено Мурадом, письмо, изменившее весь ход отношений Кёсем с сыном… Сыном ли? Сейчас валиде-султан не знала, как обращаться к этому мужчине, вновь пробудившему в ней женское начало. Право, наибе-и-султанат не узнавала саму себя: несмотря на то, что на людях она сдерживалась и старалась казаться такой же жестокосердной, беспощадной к неугодным ей рабам госпожой, что-то в ней, несомненно, поменялось. Кёсем помолодела не только душой, но и внешне. Черты ее лица смягчились, взгляд стал ровным и спокойным. И причиной этому был не кто иной, как султан Мурад. В который раз перечитав письмо Ахмед-хана, султанша мягко усмехнулась, вспоминая взгляд покойного мужа. Отныне ей не было стыдно пред ним, не было неловко. Она чувствовала, что все происходящее между ней и Мурадом было послано самим Аллахом. Всевышний подарил им отраду, возможность почувствовать себя полноценными. И за это валиде-султан готова была благодарить его до скончания веков. Да, она добилась понимания сына нечестным способом, но ничуть об этом не жалела. И все же кое-что не давало ей покоя. Вероятность раскрытия тайны никуда не делась — это Кёсем понимала как никогда. Несмотря на то, что письмо было памятью об Ахмеде, валиде-султан осознавала, что нужно принять меры, дабы никто, кроме Мурада, Мусы-челеби, жителей Старого дворца да ее верных слуг, не знал об отсутствии кровного родства между ней и падишахом. Выход она видела только один: письмо должно исчезнуть. Кёсем подошла к одиноко горящей свече, не так давно зажженной наложницей по ее приказу. Последний раз взглянув на послание, валиде медленно поднесла его к огню. Охваченная пламенем, бумага на глазах превращалась в пепел. Вместе с письмом сгорало и беспокойство наибе-и-султанат. Больше никто не мог стать обладателем сведений ценой в жизни. *** Невысокий мужчина средних лет в янычарской форме вальяжно расхаживал по первому этажу здания корпуса. Деревянный пол слегка поскрипывал от нервной поступи воина. — Хасан-ага! Мужчина тут же развернулся в противоположную сторону, откуда послышался зов. Завидев Кеманкеша Мустафу — главнокомандующего корпуса — янычар тут же отдал честь: стукнул себя в грудь правым кулаком и склонил голову. — Кеманкеш-ага. Ты что-то хотел от меня? Ага кивнул и подошел ближе к подчиненному, скептично оглядывая его одеяние, словно не веря тому, что этот человек — янычар. Несколько мгновений он словно нечто обдумывал, и Хасан молчаливо ожидал, не желая прерывать ход мыслей новоявленного командира. — Пройдем в мой кабинет, — лениво произнес глава корпуса. — Есть важный разговор. Тон, с которым он это произнес, несколько насторожил Хасана-агу, однако он не подал виду и послушно последовал за Кеманкешем Мустафой. Вскоре они очутились в просторных, но скудно обставленных апартаментах главнокомандующего янычар. Пока Хасан-ага с неким презрением разглядывал кабинет, в котором, между прочим, он сейчас мог находиться как глава корпуса, Кеманкеш хищно усмехнулся и захлопнул мощные деревянные двери, а затем довольно громко сказал: — Стража! В другом конце кабинета отворилась смежная дверь. Из проема, подобно диким зверям, жаждущим крови, выскочили четверо приближенных к Кеманкешу воинов. Они держали в руках кинжалы, острия которых были невероятно остры. Видно, недавно наточены. — Что происходит, Кеманкеша-ага? — закричал Хасан, схватившись за свой меч. Желание сохранить свою жизнь во что бы то ни стало сильно ударило в голову воину, и он принялся хищно разглядывать наступающих на него янычар, рассчитывая на то, что расправится с ними. — Что ты позволяешь своим воинам?! — Молчи, грязный пес! — прошипел глава корпуса. — Каждое твое слово тянет тебя глубже в болото! Янычары выхватили из рук Хасана-аги оружие, а затем схватили самого воина, заломив несчастному руки. Сперва он пытался вырваться, брыкался, однако вскоре понял, что не сможет ничего предпринять, и обмяк в руках приспешников Кеманкеша. — Уже много дней я слежу за тобой, Хасан-ага. — Сказав это, глава янычар лукаво прищурился, вглядываясь в хитрые бегающие глазки воина. — Мне удалось выяснить, что ты покидаешь корпус по ночам и встречаешься в какими-то господами. Не желаешь объяснить мне, с какой целью ты это делаешь? Ага растерялся, и его руки непроизвольно разжались. Опустив взгляд в пол, будто собираясь с мыслями, он шумно выдохнул. — Не понимаю, о чем ты, Кеманкеш, — пробубнил бледный Хасан. — Я никогда не нарушал правила устава! — Не нарушал он, — передразнил его глава корпуса и тут же ударил по лицу, да так, что ага, громко вскрикнув, осел на пол. — По всем правилам корпуса я обязан сделать тебе выговор! Однако есть некоторые обстоятельства, что наводят меня на мысли о твоей немедленной казни, дрянная собака! — Что ты творишь, безумец?! — рыкнул Хасан-ага, попытавшись подняться, однако на его плечи легли сильные руки служащих Кеманкеша, не позволяя совершить лишнее движение. — Это против закона! Это против правил нашего корпуса! — Ты, верно, слишком хорошо разбираешься в нашем законодательстве, — ядовито усмехнулся Кеманкеш Мустафа. — Что же, в скором времени ты прочувствуешь на себе и то, как караются предатели. Я знаю, что у тебя есть тайные дела с самим великим визирем Вана Хафизом-пашой. По прямому приказу султана Мурада ты схвачен! Все время, пока будет длиться следствие, ты проведешь в темнице. Если захочешь жить, то расскажешь о делах, что проворачиваешь. Иначе — немые палачи придут в твой дом и заберут твою семью. Сначала ага хотел съязвить, а затем резко замер, наконец осознав: Кеманкеш-ага угрожал уничтожить его жену и детей в случае, если он не расскажет обо всем касающемся его, Ахмеда и Топала-паши. Хасан-ага не знал, что делать. С одной стороны, он уже получил огромные средства в качестве награды за верную службу двум первым визирям, а с другой… Хасан еще раз внимательно прокрутил в голове слова Кеманкеша-аги. Скорее всего, главнокомандующий ничего не знал о факте вмешательства в подготовку к восстанию Топала-паши, так как не упомянул его, однако янычар не был в этом уверен. Впрочем, лично для него все было кончено. Его лицо раскрылось: и султан Мурад, и Кёсем-султан уже наверняка узнали о предательстве. — Хорошо, я все расскажу, — произнес воин. — Я сдам тебе великого визиря! Только не трогай мою семью! — Поднимайся, — сказал Кеманкеш Мустафа. Воины тут же отпустили предателя. — Вскоре ты узнаешь, какова расплата за содеянное. Эти слова были последним, что услышал Хасан, прежде чем его огрели по голове увесистым предметом. Кеманкеш лениво ухмыльнулся. — Как стемнеет, — промолвил он, — доставьте его в темницу Топкапы, да так, чтобы не было сведетелей. А если будут, привезите их вместе с ним. Это прямой приказ падишаха. Янычары послушно склонили головы, и Кеманкеш покинул покои. Он поступил правильно: не ослушался повелителя и наибе-и-султанат, сдал подлого пса. Возможно, Ахмед-паша действительно был заговорщиком и мечтал свергнуть султана Мурада с престола. Только вот подробности этого дела оставались покрытыми темной пеленой тайны. И Кеманкеш желал узнать обо всем как можно скорее. *** Несмотря на приход поздней весны, небо оставалось мрачным и даже тускловатым. Дикие порывы ветра сновали вперед-назад, словно уподобляясь растерянным людям, мечущимся по площади. Грозные сипахи наступали, скандируя что-то жестокое. Непреклонные и будто озверевшие, воины махали мечами и шипастыми булавами, выстукивая непонятные ритмы с помощью ударов по своим щитам. Вопреки тому, что их было относительно немного, они создавали огромный шум, вероятно, с целью привлечения внимания простого люда. — Эй, люди! — выкрикивал самый голосистый, заставляя испуганных горожан останавливаться и молчаливо наблюдать. — Слушайте и не говорите, что не слышали! Народ пропускал вперед толпу воинов, попросту не видя иного выхода. Люди не понимали, как все произошло столь внезапно. Конечно, слухи о возможном восстании ходили давно, да и состояние империи было почти что плачевным, а султан совершенно не занимался государственными делами, предпочитая развлекаться в компании гаремных одалисок и фаворитов да утопая в бесконечных празднествах, однако никто из находящихся в данный момент на площади простолюдинов совершенно не понимал, что происходило. — Долго ли мы будем это терпеть?! — Высокий громкоголосый воин — вероятно, предводитель сипахов — шел чуть впереди и вглядывался в лица людей, прожигая насквозь своим взором. — Посмотрите, что творится в нашем великом государстве! Все обеднело; все распродано и проиграно! О торговцы, что с утра до вечера стоят на этой площади и безуспешно пытаются сбыть свой товар! Неужели не видите вы, что людям нечем платить? О хозяева кофеен да иных заведений, что принимают у себя посетителей каждый день, дарованный Аллахом! Неужели вы не слышите жалоб простого люда и плача его?! Неужели не вы являетесь свидетелями того, как над нами издевается султан Мурад? Люди следили за говорящим, изредка переглядываясь. Было очевидно, что этот человек пришел не просто так. Обычно обозленные воины просто громили и грабили жилые дома, оставляя людей ни с чем, однако сейчас сипахи явно собирались агитировать народ на противостояние правящей семье. Это не на шутку встревожило население, ведь они были преданы султану и, в особенности, его регенту. К тому же, многие думающие люди понимали, что анархия после воцарения безумного Мустафы разгромила империю и Кёсем-султан, посадив на престол своего шехзаде, спасла положение Османской империи, а все эти годы пыталась восстановить упущенное. Народ был признателен ей и не смел выступать против своей валиде-султан. Однако султан Мурад, пока что не запомнившийся ничем, кроме своих жестоких да сладострастных увлечений, вызывал сомнения как правитель, способный поднять Порту с колен. Люди понимали это и зачастую критиковали юного султана, однако в их душе все же теплилась надежда на то, что он одумается и постарается взять власть под свой контроль. Именно поэтому после появления сипахов люди начали пугливо перешептываться, обсуждая слова шедшего впереди воина. Они прекрасно ощущали на себе всю боль Османского государства, оставшегося без полноценного правителя. Слова воина, несомненно, несли в себе долю правды. — Мы — привилегированное войско! — снова закричал впереди идущий, подняв вверх свою булаву. — Мы не рабы султана и не безродные псы! Однако падишах не считается с нами и оставляет нас без жалования! Казна пустует, а он ведет праздный образ жизни, поглядите-ка! И куда смотрит наша Кёсем-султан? Куда смотрят паши, улемы во главе с муфтием? Разве должен падишах губить народ? Разве по шариату такое поведение?! Толпа слегка оживилась, и кое-где раздались возмущенные возгласы людей, совершенно согласных с высказыванием воина. Сипахи, ощущая эту почти прозрачную поддержу народной массы, начали выкрикивать слова недовольства все вместе, тем самым подбадривая людей. Неподалеку, одевшись, как простолюдин, находился и сам второй визирь Топал Реджеп-паша. Мужчина, слегка прихрамывая, подошел ближе к толпе сипахов, удовлетворенно разглядывая лица разъяренных воинов. Он не боялся быть замеченным кем-то из слуг султана, расставленных по Константинополю, так как вскоре сам собирался предстать перед падишахом с докладом о вопиющем выступлении войска. Падишах понятия не имел, что именно Топал-паша — его верный советник — был организатором этого происшествия. Кроме того, всемогущий повелитель даже не знал о том, что недовольство сипахов было лишь началом огромного бунта. Реджеп давно все спланировал: это небольшое волнение послужит своеобразной проверкой. Визирь понимал, что султан Мурад не будет сидеть молча и примет меры в отношении выступивших сипахов, однако он уже имел письмо от лидера воинов, в котором давалось согласие на участие в более большом протесте. Сам повелитель, наибе-и-султанат и их многочисленная свита не успеют оглянуться, как все сипахи, часть недовольного народа и, возможно, даже янычары восстанут против своего правителя и уничтожат его. Реджеп-паша уже размышлял о том, что было бы неплохо посадить на трон шехзаде Баязида, младшего брата Мурада. И, признаться, он даже мечтал об этом моменте — священном мгновении джулюса юного наследника. Однако ради такого стоило побороться; поэтому визирь должен был заставить воинов засомневаться в том, что султан Мурад оставит в живых своих братьев.* А пока что в столице будет посеяна тревога. Для начала было достаточно и этого. *** Мурад находился у себя в покоях и пытался сосредоточиться. Несмотря на то, что новый день начался для него без существенных происшествий, что-то цепкое, вязкое и неприятное беспокоило юного султана, не давая ему расслабиться. Плохое предчувствие разливалось по всему его нутру, выворачивая внутренние органы. Падишах не мог понять, что послужило причиной его беспокойств, однако был уверен: грядет нечто ужасное. Назойливый ветер дул ему в лицо; повелитель стоял на султанской террасе, держа в руках подписанные несколько мгновений назад документы, что были присланы великим визирем Ахмедом-пашой. Получив весть от визирь-и-азама, Мурад криво ухмыльнулся. Возможно, этот человек и впрямь являлся заговорщиком, раз тайно встречался с Хасаном-агой, да еще и в сопровождении множества охраны. Однако доказательств не было, посему падишах был вынужден скрывать свои подозрения и вести себя как ни в чем не бывало. Так посоветовала Кёсем-султан, и повелитель нехотя согласился. Он не хотел вновь устраивать распри со своей валиде, руша недавно обретенное. Хотя вчера наибе-и-султанат и вела себя крайне странно, соглашаясь почти с каждым словом султана, он верил в ее благие намерения. Несмотря на то, что еще недавно Кёсем-султан относилась к своему ребенку как к беспомощному мальчишке, не способному править, Мурад верил в то, что она переменила свое мнение. Он не мог допустить даже малейшей вероятности того, что валиде-султан лгала ему, умышленно соглашалась с его словами, дабы переманить падишаха на свою сторону. Мурад вздрогнул, услышав чьи-то тихие шаги позади. Обернувшись, он завидел своего верного пажа Мусу-челеби. Очевидно, его фаворит был не в себе, так как выглядел осунувшимся и опечаленным. Падишах всегда интересовался состоянием своих подданных, не забывал о них в тяжкие минуты, несмотря на частые порывы жестокости. Именно поэтому он положил свою руку на плечо верному другу и внимательно посмотрел ему в глаза, а затем спросил: — К добру ли, Муса? Что-то случилось? Паж покачал головой, вероятно, не зная, как преподнести свою новость. Наконец, склонив голову, он поприветствовал султана: — Доброго дня вам, повелитель. Есть нечто очень важное, о чем я хотел бы сообщить. Мурад охотно кивнул, заложив руки за спину. — Я слушаю тебя. Рассказывай. Муса-челеби вздохнул и растерянно посмотрел в глаза своему падишаху. — Это касается Кёсем-султан, повелитель. Возможно, то, что я скажу, сильно ранит вас, поэтому заранее прошу простить своего раба. Однако совесть мучает меня столь сильно, что я не могу держать себя в руках. — Паж поморщился, словно ненавидя себя за сказанные им слова. — Как и несколькими годами ранее, я должен признаться вам в чем-то ужасном. — В чем же?.. — сперва не понял Мурад. Однако перед глазами уже замелькали воспоминания. Несколько лет назад, когда падишах был почти что ребенком, Кёсем-султан с целью развеселить и обрадовать юного сына-повелителя привела к нему Мусу-челеби, что позже стал его верным другом и соратником. Однако далее выяснилось, что наибе-и-султанат сделала это не из добрых намерений: она приставила к Мураду лазутчика, обязанностью которого было оповещать ее обо всех действиях, предпринимаемых Мурадом, да обо всех его мыслях и желаниях. Особенно валиде-султан интересовалась политическими взглядами своего сына. Правду Мурад узнал благодаря самому Мусе-челеби, что не выдержал и обо всем поведал. Вероятно, пажа замучила совесть, а посему он не стерпел и, раскрывшись, освободился от тяжкого груза. Неужели Кёсем-султан опять оступилась, ежели фаворит сказал, что ситуация повторяется? — Говори, — кивнул султан. — Что бы там ни произошло. — Некоторое время назад валиде-султан вызвала меня на важный разговор, — начал Муса. — Это произошло после вашей ссоры неделей ранее. Сначала я удивился приходу самой наибе-и-султанат: в конце концов, она меня недолюбливала с тех самых пор, как я раскрылся вам. Однако то, что она мне сказала… — Не тяни, Муса! — крикнул Мурад, сжав кулаки. Когда дело касалось Кёсем-султан, его терпение уходило слишком стремительно. — Что попросила регент султаната? Что такого важного она сказала? — Наша Кёсем-султан приказала мне убедить вас в ее добрых намерениях, повелитель, — протараторил паж, зажмурившись. Мурад удивленно посмотрел на фаворита, не веря тому, что он сказал. Однако спустя мгновение до султана дошло, и он, усмехнувшись, как это делали нездоровые люди, прошептал: — Твои слова… — Вы уверены, что это было просто желание? Почему же Кёсем-султан не желала рассказывать вам об этой тайне так долго? Почему в последние годы она по-другому к вам относится? Неужели вы не заметили? Продолжайте думать, что она одержима властью. Вы увидите, как она откажется от нее ради вас… — Простите меня, повелитель, — пролепетал Муса. — У меня не было иного выхода: султанша обещала расправиться со мной в случае, если… — Если что? — проревел Мурад. — Почему ты не сказал мне раньше?! Почему солгал?! — Я думал, что сделаю лучше, помогу вам объединиться, однако не смог долго скрывать это, — пояснил паж. — Я понял, что для вас будет лучше узнать это сейчас, чем… — Понял, — прорычал падишах, проходя в центр покоев. — Если несколько лет назад я был уверен в твоей преданности, то теперь сомневаюсь. И Кёсем-султан не услужил, и мне. Что же ты такой неудачливый, Муса? — Повелитель, я… Паж расстроенно качнул головой. Его действительно мучила совесть: он был предан султану намного больше, чем госпоже, однако страх за свою жизнь не дал ему отказать наибе-и-султанат в этой просьбе. Теперь он был вынужден пожинать плоды. — Убирайся вон и не смей приходить без моего на то позволения, — холодно произнес султан. — И радуйся, что все еще живой. Мурад облегченно вздохнул, услышав удаляющиеся шаги верного друга. Значит, пока падишах наивно полагал, что Кёсем-султан приняла его, эта женщина, не являющаяся его матерью по крови, издевалась над ним. Говорила слова о любви, а на деле вынашивала план о том, как сохранить свою власть и влияние в империи. Теперь вся картина складывалась целиком: после ночи, когда Мурад завладел ею, Кёсем-султан осознала, что может этим воспользоваться. Вероятно, она поняла, что султан к ней что-то чувствует, а поэтому начала незамедлительно действовать. — Нет другой стороны. Только эта. Эти слова, что произнес Мурад после, дали ей понять: повелитель не просто желал ее, а был одержим. И тогда наибе-и-султанат, дабы спасти свое положение и в случае чего не отправиться в ссылку в Старый дворец, пошла на встречу с Хасаном-агой. Демонстративно отчитав его, она рассказала об этом султану, дав понять, что она не будет воевать с ним. Более того, на некоторое время султанша полностью отошла от дел государства, укрепляя уверенность Мурада в ее готовности поддержать и дать нужный совет. Покушение на падишаха только сыграло ей на руку: вероятно, она беспокоилась за него лишь самую малость, а в глубине души праздновала победу. И, когда пришел подходящий момент, пожаловала к султану со лживыми словами бесконечной привязанности. Мурад ухмыльнулся, глядя на свое отражение в зеркале. Сейчас он видел перед собой лишь обезумевшего человека — разбитого и уничтоженного. Гнев выплескивался наружу, ярость затмевала взор… Султану казалось, что прямо сейчас он падал в яму, вырытую самой Кёсем-султан. Он хотел крови, всепоглощающей мести. Мести предателям, Кёсем-султан, даже Мусе-челеби — словом, каждому, кто осмелился причинить ему боль. И выхода из этого положения Мурад не видел. Вскоре к нему пожаловал Кеманкеш Мустафа, а сразу же после — первый визирь. Как доложил глава янычар, Хасан-ага был схвачен в корпусе и уже скоро начнет говорить: не выдержит жесточайших пыток. А позже пришедший Ахмед-паша, ничего не подозревая, поинтересовался ситуацией в провинциях. Все это время Мурад почти не слушал их, тщетно пытаясь сосредоточиться. И лишь оставшись один, он устало провел рукой по своему лицу. После пришла и сама Кёсем-султан. Чувствуя непреодолимое желание выплеснуть весь свой гнев, Мурад чудом сдерживался и лишь кивал, соглашаясь с мнением валиде-султан по поводу дальнейших действий. И как только наибе-и-султанат собралась уходить, он сильно дернул ее за руку, тем самым развернув к себе, и резко произнес: — Я все знаю, Кёсем-султан. Ты предала меня снова. Госпожа, не поняв, что имел в виду Мурад, удивленно переспросила, однако разъяренный падишах буквально прошипел: — Для себя ты решила, что умнее всех, что можешь манипулировать мной. Однако ты даже не предполагаешь, какими будут последствия. Я все знаю: твои слова были ложью, всего лишь попыткой сохранить влияние в государстве. Ты не побоялась толкнуть меня в грязь, растоптать мою честь, перешагнуть через мою волю! И ты поплатишься за это, понеся наказание, которого опасаешься больше всего на свете. Кёсем сглотнула подступивший к горлу ком. Сейчас она чувствовала лишь страх. Валиде-султан не узнавала человека перед собой: это не был ее сын, не был Мурад, которого она вырастила. Наибе-и-султанат непонимающе глядела на падишаха, а тот, кажется, гневался все больше, не замечая на ее лице ни капли раскаяния. Сейчас больше всего на свете Мурад хотел думать, что Муса-челеби сказал ему неправду.