Семья литовца не-VS Поляк (только ему от этого ни капельки не легче)

Ажуолас догадался, что у его польского друга будут сложные отношения с его семьей, когда полицейский привез Бартломея ака Братомита и его отчаянного литовского приятеля из аэропорта домой и госпожа Драздаускане устроила нежданному гостю такую взбучку, будто тот не только вытащил больного дистрофией Ажуоласа из постели и заставил его тащиться на другой конец Вильнюса, так еще и предложил ему руку и сердце, чтобы подло обмануть и продать в рабство. Напрасно Бартломей божился, что «не розумем по-литэвску» - злобный Ажуолас уже давно доложил своей матери, что поляк хорошо владеет русским, и госпожа Драздаускане обложила несчастного ляха такими по-советски сильными эпитетами, что даже господину Драздаускасу с его стальными нервами неделю снились кошмары. На следующее утро все успокоились. Госпожа Драздаускане убедилась, что пресловутый Братомит не сетевой маньяк-извращенец, а действительно своенравный ребенок богатых родителей, который привез из Варшавы бутылку добротного коньяка, коробку дорогих шоколадных конфет и коллекционные книги Генрика Сенкевича в ручном переплете из натуральной кожи, сменила гнев на милость и даже сделала Бартломею комплимент, что его настоящее имя куда благозвучнее виртуального. Аника, в лучших традициях подростковых сериалов, тайно влюбилась в нового друга своего чокнутого брата. Господину Драздаускасу поляк тоже понравился, потому что ему вообще все нравились, дружелюбным он был человеком. Ажуолас был так счастлив, что быстро пошел на поправку, и когда Бартломей вернулся в Варшаву, он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы съездить в гости к сестре мамы, которая жила в Каунасе и готовилась получить ученую степень по историческим наукам. У тети Руты был сын, его звали Мантас. Как читается в известной математической комбинации, он был старше Аники, но младше Ажуоласа. Двоюродного брата из Вильнюса он обожал с детства и очень расстроился, когда узнал, что тот тяжело заболел и они не смогут отметить его День Рождения вместе. Но когда он узнал, что Ажуолас отметил свой День Рождения с каким-то там ляхом, Мантас расстроился еще сильнее. - Ах ты, предатель! – заорал он, хватая брата за грудки и припечатывая его к стене случайно оказавшейся по пути в магазин уличной постройки. – Ты знаешь, что с такими, как ты, Лесные Братья делали?! Лесными Братьями Мантас гордился и при любом удобном случае приводил в пример их подвиги. А еще он бил в грудь, что если бы родился в те времена, то обязательно вступил бы в их ряды и косил русских. Как всякий каунасец, Мантас был суровым литовцев и ярым патриотом. - Ты не понимаешь! – смеясь, отпихивался от него Ажуолас. – Он классный! Знаешь, сколько контрольных по истории я написал только благодаря ему? Мантас замер и похолодел, его глаза расширились, а хватка рук ослабла. Словно получил пулю в висок от русского агента КГБ. А Ажуолас смеялся и тараторил о том, как однажды крепко поругался со своим ненаглядным Бартеком и сильно его обидел, а на следующий день у него случилась контрольная по истории. Он писал поляку смс, извинялся и просил помочь, но тот был так задет, что проигнорировал все его сообщения, и Ажуоласу не оставалось ничего иного, как сдать учителю белый лист с популярной надписью: «Драздаускас А. Контрольная работа № 7. Не удалась». - И тогда я понял, что не могу без него! – завершил Ажуолас свою пламенную речь и чуть не получил от вспыхнувшего брата по печени. - Да как ты посмел?! – закричал Мантас обиженно. – Почему ты никогда не писал мне?! У меня мать фанатичная историчка, я эту историю знаю от и до, а ты пресмыкаешься перед этой польской швалью, которую фашисты не добили! Тут уже и Ажуолас обиделся и перестал улыбаться. - Зачем ты так о нем? – укорил он брата. – Ты же его даже не знаешь. - Я знаю поляков! – возразил Мантас. – Наипоганейший народец! Правильно их Гитлер к стенке ставил рядом с русскими и евреями! - Да откуда тебе знать?! Ты ни с одним поляком не общался! А у меня их штук сорок в «скайпе» сидит! И они классные! И вообще заткни жабры [1]! Мантас яростно фыркнул, выпустив из раздувшихся ноздрей горячий пар, и отпрянул. - Крикни тогда: «Вильна наша»[2], - сказал он злобно и сурово. Ажуолас забеспокоился. Свидание с каунасскими скинхедами ему не улыбалось. - Ну, ладно, пошутили, и хватит, - и попытался успокоить брата. - Да нет же, ты крикни. - Не буду я ничего кричать, даже на слабо брать не пытайся! - Не очкуй, а просто крикни, тебе ничего не будет! Ажуолас недоверчиво вгляделся в суровое лицо Мантаса, заинтригованно заблестел светло-карими глазенками под низко посаженными бровями, воровато посмотрел по сторонам и сказал это, громко и отчетливо. Крикнуть на всю улицу духу не хватило, однако уже того, что Ажуолас сделал, было достаточно, чтобы привлечь внимание прохожих, удивленно оборотившихся. И вдруг из какого-то окна откликнулся бодрый, задорный голос: - Tak, nasza [3]! Обалдев и собираясь расхохотаться, Ажуолас попытался найти глазами этого весельчака. Мантас сокрушенно вздохнул и печально констатировал: - У нас, в Каунасе, в самом литовском городе во всей Литве, этих поляков – как собак нерезаных. Так что сам заткни жабры, когда еще раз захочешь сказать, что я никогда с ними не сталкивался. Оставив брата наедине с наглым польским привидением, он угрюмо пошел вниз по улице – мать все-таки требовала купить хлеба и печенья к чаю. Ажуолас спохватился и догнал его. - Да брось! Не воспринимай это так близко к сердцу! - Тебе легко говорить! – рыкнул Мантас. – Ты по истории ни в зуб ногой, ты не знаешь, что эти хитрые твари всю жизнь только и стремились, чтобы оставить нас с голой задницей! Иди к своему поляку, а когда он тебя наколет, не беги ко мне плакаться! - Завязывай с ревностями, Мантюкас! Между прочим, ты тоже мог ко мне приехать, когда я заболел, я тебе не запрещал! - Нет, танцы кончились, я не приеду к тебе больше никогда. Ажуолас закатил глаза, оттого проглядел колдобину под ногами и чуть не угодил в нее кедом. - Ты как баба-истеричка! – крикнул он на Мантаса. – Завязывай! Летом чтоб у меня был! - Никакого лета! - Нет, ты это серьезно? А на Рождество? Кучос[4] ломать, ну! У Мантаса задрожали губы. 16 лет он проводил лето вместе с любимым двоюродным братом у бабушки с дедушкой и каждое Рождество ломал с ним Кучос, причем всегда выигрывал. Но Ажуолас его предал, перебежав на сторону поляков, и не было ему за это прощения. - Нет, - ответил Мантас непоколебимо. - А на Пасху? Ну, яйца же изрисовать и разбросать по всему дому! – скулил Ажуолас уже почти отчаянно. Вряд ли какой человек устоит перед прелестью Пасхи. Мантас тоже не устоял: вспомнил милые пасхальные забавы, пирог госпожи Драздаускане с толстым слоем шоколадной глазури, блеклое солнце весеннего Вильнюса по утрам и растаял. - Ладно, на Пасху приеду, - сказал он брату, тепло и доверчиво ему улыбнувшись. - Валио! – заголосил Ажуолас, от радости подпрыгнув и взмахнув руками, и вдруг осекся. – Хотя нет, погоди, - неожиданно стал он отмахиваться. – На Пасху не получится, на Пасху ко мне Бартек приедет! И когда Мантас все-таки познакомился с Бартломеем, поляк долго удивлялся, почему двоюродный брат Ажуоласа норовил его то зарезать, то задушить, то утопить в засолочной бочке. ___________________________________________________________________________ 1. Заткнуть жабры - замолчать, перестать клеветать (литовский фразеологизм) 2. Польская дразнилка в адрес литовцев 3. Да, наша (пол.) 4. Kūčios - такая типа печенька, которую литовцы разламывают на Рождество. Кто отхватит больший кусочек, тот будет счастливым весь год. Кому достанется меньший - будет несчастным. Помните, литовцы - народ добрый!