Семья литовца не-VS Поляк (только ему от этого ни капельки не легче)

Они познакомились этим же летом в деревне у бабушки и дедушки, родителей матерей Ажуоласа и Мантаса. Так как госпожа Драздаускане все еще сомневалась, стоит ли отпускать сына в Варшаву, она предложила Бартломею приехать еще раз и провести пару недель вместе с ними у ее родителей в деревне, дабы проверить, насколько искренни его дружеские намерения и дружеские ли они вообще. К всеобщему удивлению, поляк был «за» всеми руками и ногами и не мог нарадоваться, что литвины придумали ему уважительную причину, чтобы отказать родителям и не ехать вместе с ними в Испанию. Однако, приехав в деревню, Бартломей стал терзаться сомнениями, верно ли он поступил. У опрятного деревенского домика с аккуратным палисадником и красивым заборчиком вокруг него благородное семейство Ажуоласа встретил Мантас. Вместе с мамой он приехал на день раньше и сейчас, в подвернутых старых джинсах и выцветшей дедовой рубашке, копался в каких-то железяках во дворе. Он был весь перепачкан в черном масле. Будучи в курсе, что семья предателей привезет с собой врага Литвы, Мантас первым выскочил их встретить, чтобы знать неприятеля в лицо. Он напугал Бартломея. Здороваясь с тетей Эгле, недотепой Аникой, которую он всегда дразнил вместе с братом, обнимаясь с Ажуоласом, дядей Йонасом, который жалел Мантаса, потому что мальчишка рос без отца, притворяясь радостным и улыбаясь кровожадным литовским оскалом, он не сводил глаз с поляка, а глаза у Мантаса были страшные. Сам он был темным: жесткие черные волосы, густые черные брови, короткие черные ресницы, - скорее, бледным, чем смуглым, а его гипнотизирующие глаза были бело-голубые с большим черным зрачком, как у собаки-лайки. Бартломею как художнику это зрелище представлялось довольно-таки интересным и вдохновляющим, но Бартломею как поляку, чужому и одинокому в неласковой Литве, было далеко не до творческих поползновений. Он уставился на Мантаса и молился про себя, чтобы это чучело не подошло к нему и не перегрызло ему горло, но выскочивший из калитки высокий худой дед с топором и нечленораздельными приветственными воплями напугал его еще сильнее. Вручив топор Мантасу, он стал по очереди обнимать своими длинными загребущими руками детей и внуков. - А вот и наш гость! – широко улыбаясь, сказал он по-русски, когда очередь дошла до поляка. Бартломей, повинуясь инстинкту самосохранения, попятился от него, но дед успел его заграбастать. И пока он прижимал несчастного к своей костлявой горячей груди, Мантас, подловив момент, чтобы никто на него не смотрел, кроме поляка, медленно и многозначительно провел острием топора в сантиметре от своего кадыка. Бабушка Ажуоласа и его тетя встретили Бартломея весьма приветливо, но больше всего он обрадовался четырем ласковым кошкам, которые сразу стали тереться об его джинсы, подлизываться и кружить у его ног, как акулы. Бартломей был кошатником, кошки его тоже любили. Чтобы спрятаться от буйного семейства, радостно перекрикивающего друг друга на вопиющем литовском, поляк спрятался в гостиной вместе с любимыми звериками и так с ними заигрался, что не заметил, как стихли голоса хозяев, как исчезли дед и господин Драздаускас, как из поля зрения пропал Мантас и как куда-то запропастился Ажуолас. На кухне остались бабушка с дочерьми. Они готовили ужин, распространяя по всему дому летний запах свежего огурца и укропа. Потом послышался голос Аники. Бартломей не понимал, о чем они говорили. - Мама, можно мы с Бартеком купаться пойдем? – спросила девочка госпожу Драздаускане. - Еще чего! – отрезала та строго. – Ты его совсем не знаешь, а собралась перед ним полуголая скакать! - Ну, мам! Эти придурки убежали, а он один! - Ну и что! Лучше посиди с ним или по ограде пройдитесь, но никаких купаний, никаких прогулок по деревне, а в сторону леса даже смотреть не смейте! - Мам, ну что ты, как не знаю, кто? Папа на сеновале сено кидает, он следить за нами будет, ему оттуда всю речку видно! Он сам мне сказал – возьми Бартека и сходите искупайтесь! - Аника, нет! Ты уже не маленькая девочка, должна соображать, что к чему. Девчонка взвыла с досады и ушла на улицу. - Этот папа! – заворчала госпожа Драздаускане, нарезая помидоры. – Все им разрешает! В гроб меня загонят – и это с рук им спустит! Ее сестра задумчиво хмыкнула. - Тебя не беспокоит, что они любят его больше, чем тебя? – спросила она. - С чего ты взяла? - Ну, ты сама говоришь, что папа хороший, все им разрешает, а ты – злая ведьма на метле. - Рута, да это нормально! Мать всегда строже, и мать всегда во всем виновата. А то, что дети отца так сильно любят и он их любит, - это же замечательно! - По мне, так дети должны быть привязаны больше к матери, чем к отцу. - Вот поэтому от тебя муж и ушел. - Эгле! – одернула бабушка старшую дочь, однако было уже поздно. Задетая за живое младшая сестра подняла хай, зубастая госпожа Драздаускане ответила ей той же серебряной монетой. Переполошившаяся мать принялась унимать дочерей, сначала с нежностью и лаской: «Эгле, Рута… Девочки, успокойтесь…», а когда по кухне залетали перья лука вместе с тарелками, - уже с материнским авторитетом: «Ну-ка успокойтесь, суки голые!». Три литовки наделали столько шуму, сколько вряд ли наделает семь полячек. Испугавшись, что дело дойдет до поножовщины, Бартломей ретировался на улицу. Летний день клонился к вечеру. Сердилось теплое солнце, в деревне было тихо, если не считать женских воплей и звон тарелок в доме бабушки и дедушки Ажуоласа, воздух пах летом и литовскими полями. На копне сена в дальнем конце двора трудился господин Драздаускас без рубашки. Сначала Бартломею захотелось подойти к нему, потому что это был единственный, кроме Ажуоласа, человек в этом семействе, которого поляк не боялся, но вдруг увидел, что около отца маячит Аника, и застеснялся. Решившись пройтись по двору и оказавшись в огороде, Бартломей натолкнулся на дедушку, разбирающего клети с перцами. Поляк собрался было неслышно юркнуть назад, пока старик его не заметил, однако дедок словно шкурой почувствовал его присутствие, обернулся, заулыбался большим зубастым литовским ртом и заговорил с ним по-русски. - Скучаешь, сынок? Бросили тебя все. - Где Ажуолас? – спросил Бартломей, выглядя недружелюбно в силу своего сильного смущения. - Меня больше беспокоит, где мой трактор, - ответил дед как-то странно. – Как ты думаешь, если б эти бандиты его угнали, я бы услышал? Поляк растерялся. - Они могут ездить на тракторе? – сказал он по-русски чуть нескладно. - Насколько я знаю, нет, но после того, что твой Ажуолас натворил прошлым летом, я ничему не удивляюсь. Старик отвлекся от клетей, жестом попросил Бартломея следовать за ним, отвел в амбар с высоким потолком и показал ему широкую дырку в крыше, надежный каркас, год назад новый, а теперь проломленный, и торчащие по краям дыры осколки качественного шифера. - Как?! – вскричал ошарашенный Бартломей. Как эти тридцать пять килограммов дистрофии и два метра литовского буйства умудрились проломить такую хорошую крышу?! - Ну, как… - отвечал старик задумчиво и снова как-то невпопад. – Я не знаю, как. Знал бы, давно б починил. Все недосуг придумать. Не говоря больше ни слова, понуро он вернулся в огород. Бартломей хвостиком поплелся за ним. Когда дед разобрал клеть, поляк увидел, что перцы сплошь заросли сорняками. - Я могу убрать траву, - сказал Бартломей старику. – У нас тоже есть огород. Я люблю там работать. Сперва дедок не поверил, потом радостно ударил друг о дружку большие широкие ладони. - Да конечно, сынок! Хочешь, я тебе полностью весь огород сбагрю? Хозяйничай, как хочешь, потому что я на него смотреть уже не могу! Погоди, я принесу тебе кое-что. Дед Ажуоласа убежал в дом и возвратился оттуда с охотничьим ружьем. - Я тебе так скажу, сынок, - заговорил он, протягивая поляку оружие. – В моем огороде два вредителя. Первые – это кошки. То в грядках копаться начинают, то в морковке катаются, то в свекле! Шурну их, побегут – земля трясется, будто табун мамонтов скачет, вся ботва: морковка, свекла, перья лука – все летит из-под копыт! - Нет! – отмахнулся Бартломей от ружья. – Я не стану это делать, я люблю кошек! - Да я тоже люблю! – успокоил его дед. – Это я тебе для других паразитов. А другие вредители у меня – это внуки! Как разбесятся, как начнут носиться! По грядкам, по картошке, меж помидорами – те с кольями вылетают! Так что ты бери, сынок, не стесняйся. И передав молодому поляку свой почетный пост вместе с ружьем, довольный дедушка широким шагом длинных тощих ног потопал по другим хозяйственным делам. Бартломей убрал врученный ему страшный атрибут нелегкой должности садовника от греха подальше и принялся за прополку перцев. Работа с землей и растениями доставляла ему удовольствие и навевала покой, и он не стеснялся своего крестьянского увлечения, несмотря на то, что был шляхтичем в двадцатом поколении. По крайней мере, считал, что был… Тень на чистокровность и благородное происхождение Бартломея Вьенкевича бросила его же собственная мать. В патриотизме своем поляк нисколько не уступал брату Ажуоласа, и немцев он ненавидел так же яро, как Мантас русских и поляков. Однажды, вернувшись с очередной экскурсии по Освенциму, Бартломей ругался и ворчал весь оставшийся день. Он так надоел матери своей националистической философией, что та выпалила ему: - Чего ты разошелся? Ты сам на четверть немец! - В смысле? – спросил ее удивленный Бартломей. - Ну, у меня папашка немец. Я его, правда, никогда не видела… Ошарашенный таким заявлением, Бартломей позвонил бабушке. О, со своей бабушкой у него были тяжелые отношения, не то, что у Ажуоласа, Аники и Мантаса. Его бабушка любила единственного внука не так, как обычно любят внуков бабушки. Бабушка Бартломея его терпеть не могла! Конечно, она его, скорее, любила, чем не любила, но любовь свою проявляла очень странно, и бедную женщину можно было понять. Ей не нравилось то, что единственная дочь бросила школу, оставила мать во Вроцлаве и уехала в Варшаву сверкать трусами перед богатыми стариками. Ей не нравилось, что она вышла замуж за одного из них и родила ребенка в 17 лет. Ей не нравилось, что этот ребенок походил на своего старого отца, любил свою литовскую няньку и был капризным и характерным. Единственным светлым моментом, связанным с бабушкой, который остался в памяти у Бартломея, была прогулка по Городку Гномиков во Вроцлаве, когда наш герой был совсем крошкой. - Были такие мальчики и девочки, которые очень любили Польшу и делали фашистам плохие дела, - рассказывала бабушка, водя маленького белокурого Бартломея за руку от статуи одного гномика к другой. – А когда их ловили, они говорили: «Это не мы, это гномики». И еще один момент, связанный с этими гномиками, Бартломей запомнил очень хорошо. Он уже вырос и в очередной раз был сослан к бабушке во Вроцлав за плохое поведение. Бабушка не давала ему жизни, попрекая то телефоном, то компьютером, то разбросанными красками, то отросшими волосами. Как-то Бартломей вернулся домой очень поздно, и бабушка начала его костерить. - Я обзвонила все больницы, все морги, все отделения полиции! - И что, я везде есть, что ты так распереживалась? За такую дерзость бабушка собралась отлупить внука полотенцем, но вдруг заметила, что на его шее появилась татуировка, которой точно не было, когда он уходил, и схватилась за голову. - Ты что, курвенок, сделал?! - Это не я, это гномики! Вот такие непростые отношения были у Бартломея с бабушкой. И теперь, для полного счастья, он узнал, что эта женщина нагуляла его мать с каким-то фрицем. - Здравствуй, бабчо, это я, - заговорил Бартломей, волнуясь, когда дозвонился. - О, Матерь Божья, только не он! – взвыла та. - Это правда, что мой дед – немец? - Чего?! - Чего слышала! Как ты могла спутаться с немцем, падшая женщина?! Они нас убивали, они всегда нас ненавидели и будут ненавидеть, они фашисты, а ты отдалась одному из них и испоганила нам кровь! - Что за дурь ты несешь, курвенок?! - Дурь – это то, что ты сделала! Ноги моей больше у тебя не будет! Нет у меня больше никаких бабушек, а у тебя нет никаких внуков! - О, слава Богу!!! Если бы Мантас знал эту нелепую историю, он бы солидарно пожал Бартломею руку. Вспоминая и ностальгируя, поляк дергал траву в гордом одиночестве, если не считать одолевавших его комаров. Вдруг весь огород заполонили Бог знает откуда взявшиеся кролики, за ними следом прибежали чумазые и оборванные Ажуолас с Мантасом и с воплями принялись их отлавливать, роняя колья с помидорами и вороша кедами дедовы грядки. Старик тоже выскочил неизвестно откуда и поймал внуков за шкирку. - Это не мы кроликов выпустили! Они сами клетки пооткрывали и дверь крольчатника сломали! – запищали те, как перепуганные котята. - Хрен с кроликами! Где мой трактор, черти? – рявкнул на них дедушка. Из окна кухни выглянула его жена, удерживая за пояс одну из дочерей, чтобы та не набросилась с ногтями и кулаками на другую. - На покосе твой трактор! Третий день за ним ходишь и все пригнать не можешь, алкоголик! Господин Драздаускас стоял на копне сена, положив подбородок на руки, упирающиеся в черенок вил, и умилялся той картине, которая творилась во дворе дома родителей его жены. Аника наблюдала за всем этим вместе с отцом и не могла дождаться, когда вырастет и уедет от этих сумасшедших людей далеко-далеко, желательно, в Сибирь. Бартломей притаился в сорняках, обнимая подошедшую к нему кошку-мурлыку, чувствовал себя нежной польской королевной, окруженной шайкой литовских разбойников в темном лесу, и проклинал себя самое за то, что отказался поехать с родителями в Испанию.