Соревнование сердец

Воспоминания — вот из-за чего мы стареем. Секрет вечной юности — в умении забывать. Эрих Мария Ремарк

•••

Jimin

Холодный ветер сильным порывом треплет слегка взмокшие волосы юноши и откидывает отросшую чёлку долой с глаз, давая больше пространства для видимости поля. Лёгкие жжёт от ледяного воздуха, что врывается в ноздри и протекает дальше, в дыхательные пути, к саднящему горлу, которое нестерпимо болит, словно сотни кошек царапают его своими коготками, не жалея усилий. Для того, чтобы заниматься на улице, погода совершенно не подходящая. Ни один человек в здравом уме не заставит команду из более чем двадцати парней несколько часов бегать и упражняться на уличном стадионе. Но тренер Мин исключение. Всегда им был. И остаётся либо смириться, либо попрощаться с лёгкой атлетикой — в этой школе точно. Посмей пискнуть об усталости или оспорить подход тренера — пиши пропало. Мужчина считает свои методы подготовки наиболее действенными, и Пак склонен доверять ему. Потому что тренер Мин создал его. Он медленно сшивал Чимина из различных лоскутков, пока не получил удовлетворительный результат — высокомерного и амбициозного чемпиона, который делает карьеру не только себе, но и тренеру. Хочется отогнать все мысли прочь. Только бежать, бежать, бежать. Быстрее. Не чувствуя под собой твёрдую землю, не ощущая леденящего кожу ветра, не видя вокруг заинтересованных людей, что вечно пялятся и пялятся на него, стоит только ступить на беговую дорожку. Уши болезненно сдавило от холода, а потрескавшиеся губы онемели. Блять. Тренер Мин воистину Дьвол. Иначе как объяснить садистские наклонности его характера и совершенно никогда не остывающую кровь. Будь то тридцать градусов тепла, будь то минус десять — тренер Мин будет стоять в своих привычных спортивных штанах и водолазке с непроницаемым и отчуждённым лицом. И только его глаза будут выражать настоящие эмоции, бурлящие внутри, когда он наблюдает за своими подчинёнными атлетами. А Чимин бежит, рассекает собой ветер, что своим холодом пытается обездвижить его, умертвить мышцы. Бег — это то, что спасает его в минуты сомнения. Бег — это отдушина, которая подавляет его душевное одиночество. Бег — это скала, за которой он может без проблем спрятаться в минуты беспокойства. Прикрывая глаза и позволяя ногам нести его вперёд, Чимин отключал разум полностью. Абстрагировался от окружения, от проблем. Когда произошла авария и закончился реабилитационный период, он закрыл всё хорошее в себе на огромный засов и полностью отдал всего себя в нещадные руки Судьбы. И вдруг вместо финишной прямой второго круга перед ним появляется яркая вспышка. Свист шин, скользящих по замёрзшей дороге, и звонкий гул разбивающегося стекла. Он продолжает бежать, крепко сжав веки, и не ощущая ничего вокруг. Кровь сочится из раны на голове, обжигая висок, щёку, красные струйки смешиваются с солёными слезами, и он трёт, трёт, трёт лицо в попытке смыть боль, смыть чёртов страх, пока ноги на автомате несут его к машине потерпевших. Дыхание перехватывает, голова свинцом наливается, а Чимин начинает паниковать. Он знает беговую дорожку, как свои пять пальцев, но факт того, что он продолжает перебирать ногами и двигаться вперёд вслепую — чудо даже для такого профессионала, как он. Задыхающаяся девушка хватается за его плечи мёртвой хваткой и шевелит пропитанными кровью губами. Шепчет, хрипит, рыдает. Повторяет, словно мантру: «Спаси мою мать, спаси её, спаси...». Ему остаётся только кивать, словно игрушка на пружине, и крепче сжимать в своих объятиях хрупкое израненное тело, пока он нёс её подальше от джипа, чтобы уберечь. И снова... Вспышка. Ужасающий взрыв толкает его в спину, обжигая и окутывая собой пространство. Мир сотрясло, словно боги начали скидывать с небес уничтожающие и убийственные силы, и когда его обезвоженное тело падает, медленно приближаясь к земле, ему кажется, что проходит целая вечность. Словно он летит и летит вниз сквозь почву, сквозь пространство и время, сквозь боль и воспоминания. И когда его — не плоть, не нечто живое, — бездарная оболочка соприкасается с полом, кожу настолько сильно жжёт, что мелькает мысль — не упал ли он прямиком в котёл грешников, где ему суждено вариться до скончания веков? Пиздецки больно. Словно весь дух из него выбило. — Чимин! — голос Чонгука реальнее некуда, значит, на сегодня Ад для него отменяется. Что ж, только на сегодня. Пак кряхтит и пытается повернуться на голос. Острая боль прознаёт плечо, и он тихо вскрикивает. Ну этого ещё не хватало. Блеск. Мало того, что он позорно упал посреди забега на глазах у всей команды? Он, Пак, мать его, Чимин словил паническую атаку и запутался в собственных ногах. Картина маслом, что ещё сказать. Конечно, давайте впридачу он повредит руку и будет отстранён от тренировок буквально за несколько недель до соревнования. Бля, от всей этой ситуации хочется смеяться и плакать одновременно. Стыдно даже Чонгуку в глаза смотреть, а от реакции тренера хочется просто спастись и спрятаться. Чон Чонгук почти сразу опускается перед другом на колени и обеспокоено оглядывает его большими глазами, выглядывающими из-под длинной кудрявой чёлки — волосы Чона всегда подкручивались от влаги. — Чувак, ты чего разлёгся? — бурчит шатен, сохраняя всем знакомую рассудительность и спокойствие. Только Чимин, который знал друга достаточно хорошо, мог с уверенностью заявить, что Чонгук беспокоится. — Думаешь, раз уж ты у нас первый на курсе, так тебе все можно? Хера с два, поднимай задницу. Пак не сдерживается и заливисто смеётся, хотя ситуация совершенно к этому не располагает. Чон в абсолютно любой ситуации будет оставаться старым добрым Чонгуком — прямолинейным, язвительным и заносчивым. — Пошёл ты, заноза в моей прекрасной заднице, — выдаёт Чимин и опирается на протянутую другом руку. — Кто сказал, что она у тебя прекрасная? — Чонгук кривит губы и сдвигает в недоумении брови, серьёзно спрашивая: — Ты давно в зеркало смотрелся? Выглядишь, как потасканная кошка последнюю неделю. Чимин встаёт на ноги, отмечая, чтобы кроме правого плеча и затылка у него ничего не болит, а значит, провидение всё ещё на его стороне — ну, хотя бы наполовину. Он возмущённо толкает Чонгука здоровым плечом и мысленно проклинает прямолинейность друга. Иногда ему абсолютно не хочется знать истинную суть вещей. Но Чонгуку, впрочем, насрать. — Пак Чимин, — к ним, наконец, подходит тренер Мин, и парень моментально задерживает дыхание. Ждёт, что тот отругает, унизит, как и всех других, стоит им совершить ошибку. Он заслужил, конечно, но гордость изнутри скребётся и воет, недовольная таким раскладом. О, будто Чимин несказанно рад упасть в глазах человека, который стал для него вторым отцом — ну, пусть и с сомнительным проявлением любви. — Кости целы? — вдруг выдаёт тренер, внимательно осматривая брюнета. Пак глаза выпучил от замешательства, а Чон Чонгук, если и удивился, своим видом этого совершенно не показал. Только продолжил стоять с каменным лицом и ровной спиной рядом с другом, невесомо подстраховывая его. Ах, его белый рыцарь, до чего романтично. Обязательно не упустит возможности подразнить этим Чонгука — он впадает в пассивное неистовство, когда Чимин начинает с ним милашничать. — Я в порядке, тренер Мин, — не задумываясь отвечает Чимин. — Он повредил правое плечо, — как ни в чём не бывало добавил Чонгук. Да чтоб тебя, Багз Банни* переросток! Пак скрипит зубами и чувствует, как на лице заиграли желваки. Тренер Мин лишь кивает, никак не комментируя враньё Чимина — знает же, что Пак никогда не признает слабость. Он готов выйти на дорожку пусть даже с переломом, если будет достаточно уверен в себе и своих силах. — Отведи его в травмпункт, Чонгук. На сегодня хватит, — тренер кивает и, развернувшись, собирается уйти, но останавливается. Молчит с секунд тридцать и всё же добавляет: — Вы оба хорошо постарались сегодня, но я хочу, чтобы вы запомнили — настоящий соперник не будет ждать на старте в форме другого цвета, враг всегда рядом, он сидит глубоко внутри вас. Тренер больше ничего не добавляет. Молча разворачивается и медленно бредёт к середине поля, где его ждали остальные атлеты и тряслись от холода — интересно, их он тоже отпустит теперь, когда Чимин сорвал тренировку? Честно, Пак слабо в этот верит. Скорее он оторвётся на ребятне по полной — как не смог на Чимине. — Это сейчас вообще что было? — спрашивает всё ещё оставшийся под впечатлением Пак. Они бредут пустынными подвальными коридорами, которые соединяли спортивный отсек и основное здание школы. Вроде и помещение, а градусов явно не больше, чем на улице. Хренов склеп. — Нашёл у кого спросить, — равнодушно выдаёт Чонгук, но Пак, покосившись на него, всё прекрасно понимает. Чон размышляет о словах, сказанных тренером. Чонгук, вообще-то, никогда ничего не пропускает мимо ушей, пусть и делает всегда безучастный и незаинтересованный вид — это его преимущество. Так он всегда на шаг впереди остальных, тех, кто продолжает недооценивать его и принимать за высокомерного позёра, которому якобы на всё наплевать. — Расскажешь, что с тобой? Чонгук говорит спокойно и не навязчиво. Не выпытывает и не пытается подчинить Чимина своей воле — то есть даёт ему выбор. Хочешь — дерзай, я выслушаю, не хочешь — ну и хер с тобой. Нет. Блять. Он не знает. Говорить Пак не хочет, но в то же время не может продолжать бороться с этим в одиночку. Воспоминания, от которых он так долго спасался, которые были заперты на тысячи замков, медленно всплывают в его голове одно за другим в самые не подходящие моменты. И как же ему хочется снова закрыть глаза, до боли сжать зубы и прочь, прочь вымести из головы эти мысли, боль и мерзкие, такие ненужные картинки, что мелькают и мелькают перед глазами, стоит ему только закрыть глаза. — Я не в порядке, Чон, врать не буду, — он никогда ничего не скрывает от Чонгука, скорее не договаривает, если не видит необходимости грузить этим друга. — Но я постараюсь разобраться с этим до соревнований, иначе следующим мероприятием будут мои похороны. Моя мать и тренер Мин точно постараются, если я испорчу забег. Чон понимающе кивает и больше не лезет. Парень молча даёт понять, что в любой ситуации готов помочь и выслушать — Пак знает и никогда не сомневается в друге. Но он не хочет обсуждать прошлое с Чонгуком. Нет. Однако он д о л ж е н решить всё с другим человеком. Чьи глаза смотрят с презрением, но губы целуют с невиданной им ранее страстностью. Так неправильно, так дико. Думать о ней, вспоминать о ней, хотеть прикоснуться к её мягкой и холодной коже. Провести по румяным щекам, обхватить лицо ладонями и притянуть поближе, чтобы почувствовать запах её тела. Невесомо провести потрескавшимися губами по её губам. Заглянуть в глаза, окунуться с сладостную негу, растекающуюся в её взоре, и увидеть иное. Пак хочет увидеть в этих глазах не ненависть, не холодное презрение и вязкую неприязнь. Иное — что он ещё никогда не улавливал в её взгляде наверняка. Хотя бы один намёк на расположение. Один, чтоб его, короткий всплеск в её глазах, чтобы он смог понять. — Блять, Чонгук, я вляпался просто в охренеть какое дерьмо. Мог понять, что вляпался в это не один.

•••

— Ты уже готова? Пора выходить, если не хотим пропустить начало, — Дженни прилежно зачёсывает густые волосы назад и затягивает их на затылке резинкой. Когда длинный хвост бьёт девушку по спине, она смотрит на Чеён светящимися недобрым огоньком глазами: — Я уверена, профессор Чхве будет в сущей ярости, если мы опоздаем. Пак хмыкает и добродушно качает головой на замечание подруги. Дженни всегда настолько разная, что Чеён диву даётся, как в таком маленьком тельце уживается сразу столько личностей. Большинство считает, что Ким робкого десятка: скромная, тихая и уступчивая. Впрочем, в большинстве своём окружающие правы. Хотя моментами Ким с шумом выстреливает, подобно яркому фейерверку, и становится шутливой, уверенной, даже слегка хитроумной. А после — клац — и в её красивой голове вновь щёлкает переключатель. Дженни вдруг окутывают мрачные тучи, она сжимает от злости или негодования зубы и взгляд наполняется сокрушительной обидой, словно весь мир отвернулся от неё. — Неужели благоразумная и робкая Дженни намеревается потрепать нервишки профессору Чхве? — Чеён театрально прикрывает рот рукой и округляет глаза. — Не могу поверить! Ким, решая подыграть подруге, с не менее серьёзным видом кивает, но искры в её красивых глазах выдают девушку с потрохами. — Благоразумная и робкая Дженни даже и помыслить о таком не могла, а вот, — она лукаво растягивает губы в улыбке, — самоуверенная и дерзкая Ким всегда за! Вот ведь, воистину таинственная история Ким Дженни!* — Ох, да неужели? — Пак приподнимает брови, и искренняя улыбка озаряет её слегка осунувшееся за последние дни лицо. Подруги весело смеются своей небольшой сценке, радуясь коротким минутам счастья, которые они возымели этим утром. Ведь каждая из них понимает — моменты счастья бесценны в тяжелое время. За последние дни над школой нависла не только чёрная грозовая туча, орошающая всё дождем, но и ужасная, скверная пелена неприятностей, страха и уныния. После смерти Хансо всё было не так, до боли в груди, до мурашек по коже, до яростного внутреннего сопротивления не так! Их небольшое жилище опустело без её беззаботного смеха, вечных шуток и подколов. Никто не будит их по утрам звонким криком, извещающим о том, что все проспали, а на деле девушка попросту спросонья путала время. Никто не достаёт извечными разговорами о платьях, моде и парнях. Никто не заваривает свой фирменный кофе с ароматом «искренней любви», как выражалась сама Чхве. Пак Чеён никогда бы не подумала, что будет скучать по Чхве Хансо. И могла ли она вообразить, что виновницей этой душащей тоски станет смерть? Ужасная, отвратительная насильственная смерть, да что уж там, убийство! Убийство, на которое закрывают глаза, смотрят на него сквозь пелену, преображая всё в глупые россказни о суициде. Словно пытаются убедить самих себя в неприкосновенности, непричастности школы, её учеников. О, разумеется престиж и репутация важнее человеческих жизней. Ведь намного проще сказать, что девушка выпрыгнула из окна из-за неразделенной любви, чем раскрыть глаза на правду — эта школа прогнила изнутри. Мало того, что коридоры заполнены кучей лже-спортсменов, которые пьют, курят и накидываются наркотиками, когда есть такая возможность, богатенькими отпрысками, которые ничегошеньки не умеют в своей жизни делать самостоятельно, а лишь выезжают на авторитете и деньгах родных. Вечные войны между факультетами, которые причиняют дискомфорт окружающим и неповинным — разумеется, Чеён не отрицает, что она тоже пленник (участник) этой системы, но куда хуже… Теперь всё куда хуже, ведь по этим самым коридорам ходит убийца её подруги, живёт с ними под одной крышей, пьёт, ест и веселится, словно ничего в жизни этого монстра не изменилось. Тогда появляется пугающее чувство одиночества. Да, Чеён кажется, словно ни одна живая душа не хочет видеть её глазами — глазами, которые нельзя обмануть лживыми образами и приклеенными улыбками. Страх перед ослепшими людьми, которые добровольно отказываются меняться, потому что зачем? Зачем покидать зону комфорта, зачем ставить себя под удар ради размытого понимания справедливости, зачем прикладывать усилия, если существует система, существует естественный отбор, и пока ты на вершине устойчивой иерархии — никто не посмеет тебя тронуть. Мысли душат изнутри. Невидимые холодные руки сжимаются на хрупкой девичьей шее, и никуда нельзя деться. Ничего нельзя сделать. Сплошное… бессилие. Дженни долго молчит, давая Пак копаться в своих раздумьях почти всю дорогу до актового зала, но тишина слишком давит, поэтому она тихо произносит: — О чём задумалась, Ён? — Обо всём, — отрешённо бормочет Чеён. Она грустно улыбается и поворачивает голову к идущей рядом подруге: — О прошлом и о настоящем. Я вдруг осознала, что за последние годы в моей жизни произошло так мало хорошего. И кто всему виной? — Чеён тяжело вздыхает и прикрывает глаза на секунду — всего на чуть-чуть, чтобы словить знакомый образ в голове. Его образ. И в сердце почему-то ни капли ненависти. И в темноте, что окутала, стоило лишь краскам окружающего мира исчезнуть, почему-то видит своё отражение — не его. Она поднимает веки, и взгляд становится стеклянным. — Я не знаю, Дженни, — после короткого молчания добавляет Пак. — Ощущение, будто моя жизнь после аварии — сплошная ошибка. В ту ночь, когда был выбор… спасение постигло не того человека. Думаю, я должна была умереть. — Чеён! — Дженни вскрикивает от негодования, а щёки становятся румяными то ли от злости, то ли от слабого холодного ветерка, что гладит щёки. — Не смей даже говорить мне о таком. Тем более, не в такое время — я уже потеряла близкого мне человека. Запомни, что я никогда не прощу тебя, если ты вздумаешь совершить глупость или даже подумаешь об ужасном. Милая, добрая Дженни. Чеён не сдерживает улыбки, и в сердце разливается такое приятное и почти забытое тепло. Она всегда была счастлива иметь рядом с собой такого друга и продолжала думать: «Заслужила ли она такую любовь и преданность?». Едва ли. — Прости, Джен, прости, — Чеён добродушно смеётся, пытаясь разрядить обстановку. — Все эти мысли в моей голове… Не могу с ними совладать. Я очень тоскую по Хансо. Ким Дженни поджимает губы и кивает. Понимающе кивает, потому что… — Я тоже часто думаю о ней. Пак Чеён тяжело вздыхает. Продолжать разговор не хочется, слишком болезненная тема — девушки стараются её обходить. В мыслях снова всплывает Чимин, и в этот раз девушка впускает его в свою голову без борьбы. В последнее время она часто думает о нём без привычных всплесков ненависти. Видимо, просто устала. Почти стыдно признавать, но теперь Чеён буквально заставляет себя разозлиться на Чимина, а не машинально впускает в себя этот ядовитый туман неприязни, что много лет тянется между ними. Чем больше она противится всеобъемлющим мыслям, чувствам, распускающимся в груди, тем безжалостнее Пак Чимин врывается в её голову. Он не щадит её разум и тело, сердце и душу. Разве Чеён просила видится ей всюду: в отражении чужих глаз, в дожде, что всегда будет служить напоминанием о его сильных руках, мягких губах и горячих слезах, полных отчаяния и боли, что преследовали их обоих…

в себе самой.

Она видит его даже в самой себе, и это до дрожи, до боли в сердце… страшило Чеён. И вдруг. Стук массивной подошвы по серой плитке пола, и каждый поспешный шаг в её сторону отдаёт в затылке тупой болью. — Эй, Пак! — волосы на голове встают дыбом, а ноги вдруг такими тяжелыми становятся, словно свинцом налитые. Чеён неожиданно выпрямляется до хруста в спине и громко — даже слишком — сглатывает. — Стой там. О, да что ты? Разве не это она сейчас делает — стоит без возможности даже вдох глубокий сделать из-за переполняющих её чувств. Звонкий голос болезненно режет слух, заползая тонкой змейкой в мозг, и ей отчего-то так

страшнострашнострашно

— Ой, — на выдохе бормочет Дженни, и Чеён, желая ухватиться за подругу, как за спасательный канат, впивается в брюнетку цепким взглядом. На миловидное лицо Ким опускается лёгкий румянец, а немного покрасневшие от усталости глаза нервно бегают, когда Дженни замечает кого-то прямиком за спиной Пак. — Чимин, — тихо констатирует Джен, но Чеён и без неё прекрасно знает, кому принадлежит э т о т голос. Возьми себя в руки. Прямо сейчас. В эту секунду. Пак Чеён до боли сжимает челюсть и напускает на лицо безразличное выражение — давно отработанное, давно ставшее для неё спасением от окружающих. Всё так же напрягая плечи и игнорируя боль между сведёнными лопатками, девушка медленно поворачивает слегка опущенную голову в сторону. Едва заметное движение головой, но она сразу замечает того, кто так беспощадно ворошит её, как казалось, давно умершие чувства. Чимин крикнул ей с конца коридора, поэтому сейчас он лишь на середине пути к ней. Чёрные берцы создают глухой стук, соприкасаясь с полом, и короткая цепь на рваных джинсах парня звенит в такт его широким шагам. Его тёмные волосы в полном беспорядке, что явно не свойственно всегда ухоженному брюнету. Чёлка заметно отросла, поэтому сейчас редкие пряди бессовестно упали ему на лоб, закрывая небольшие миндалевидные глаза. И хорошо — Чеён в последнюю очередь хочет встретиться взглядом с чёрной глубиной его глаз. Тогда вся уверенность, копившаяся в ней эти короткие минуты, вмиг улетучится, отступая незнакомому ей чувству, что зарождается в её груди при виде Пак Чимина. Сердце, вопреки ожиданиям, несколько раз подпрыгивает, стоит только рассмотреть парня повнимательнее и, наконец, осознать — вот он. Идёт навстречу, чуть ли не бежит, гонимый известными лишь ему причинами. А она почти неделю выгоняла его образ из головы, стараясь стереть из мыслей широкий подбородок, небольшой нос, пухлые губы. Забыть абсолютно все мелочи его образа, вплоть до небольших родинок на лбу и возле глаза, которые можно заметить только посредством максимальной близости. Близости с, чёрт бы его, Пак Чимином, вид которого какие-то несколько месяцев назад заставлял Чеён давать волю всем её плохим качествам. А сейчас она успокаивает сердцебиение и пытается проглотить застрявший в горле ком от одного лишь мимолетного взгляда на него. Дожили. Когда парень оказывается на расстоянии вытянутой руки, она все же решается заговорить. — Стоять здесь? — Чеён ядовито фыркает и складывает руки на груди, чтобы придать себе большей уверенности. — А ещё что прикажешь мне сделать, Пак Чимин? В голосе сталь, граничащая с презрением, которым она старалась пропитать каждую фразу, каждую букву, каждое слово, адресованное ему. — Не язви, зубрилка. Мне сейчас не до этого, — поспешно выдаёт Чимин, поравнявшись с ней. Голос хриплый и неестественный — не тот звонкий и уверенный, к которому она так привыкла. Пак незамедлительно хватает её за запястье и под изумлённый вскрик Дженни, на которую он не обратил внимания, притягивает Чеён к себе. Он оставляет буквально несколько сантиметров между их телами и уверенно смотрит в её расширенные и удивлённые происходящим глаза. Так близко. Снова. Дыхание перехватывает, кровь пульсирует где-то в районе шеи, сдавливая от нахлынувших чувств горло. Не нужно настолько близко, пожалуйста. Не нужно тёплого дыхания, что гладит кожу её лица. Не нужно запаха одеколона и шампуня с мятным ароматом, что заполняет собой её ноздри, её рот, её в с ю. Не нужно этих чёрных глаз, в которых столько роящихся вопросов, столько необходимых слов, столько...

невысказанной боли.

— Нужно поговорить, — шёпотом выдыхает Чимин в район её носа и, не давая ей возможности привести себя в стабильное состояние, резко срывается с места, потянув её за собой. Запястье жжёт от крепкой хватки, а в голове болезненно стучит осознание абсурдности происходящего. Проблем с бегом у парня, очевидно, быть не может, поэтому у Чеён дыхание вмиг перехватывает от его напора. Буквально в считанные секунды они оказываются в другом коридоре, позабыв о Дженни напрочь. Он подводит её к одному из кабинетов и сильнее сжимает запястье, словно опасаясь, что она вдруг исчезнет. — Сейчас будет урок! — Да мне как-то насрать на урок, — равнодушно отвечает брюнет, чем только сильнее её злит, и с грохотом открывает деревянную дверь ногой. — А вот мне — нет. Отпусти! — Чеён резко вырывает свою руку из его сильной хватки и, морщась от боли, потирает запястье. Холодное помещение не особо радушно встречает незваных гостей, однако Чимина мало заботит их локация. Он игнорирует её недовольство и толкает в плечо, не оставляя ей выбора — Чеён оказывается внутри прилегающих к старому спортзалу душевых и сильно вздрагивает, когда парень громко закрывает за её спиной дверь. Девушка резко оборачивается к брюнету и негромко рычит, словно дикая кошка. — Что ты себе, чёрт тебя дери, позволяешь, а, Пак Чимин? — глаза начинает щипать от нахлынувшей агрессии и пульсация в голове яростно отдаёт болью в затылок — так бывает в случаях, когда страх и злость кипят в ней одновременно. — Что за отвратительное место? Этими душевыми, наверное, лет пять не пользуются. Внезапная догадка трогает ум — если в это крыло никто не ходит, значит, вряд ли их здесь застанут. Похвально, бегун, научился немного работать мозгами. Пак Чимин шумно выдыхает и опирается спиной на закрытую деревянную дверь. Плохое освещение совсем его не красит, придавая лицу бледный оттенок и делая акцент на крупных кругах под глазами. — Боже, Пак Чеён, — его голос надрывается, и у неё от этого сердце подпрыгивает — почемузачем, — неужели не можешь перестать быть хреновой заучкой хоть раз в своей гребанной жизни? О, прости? Возмущение накатывает мгновенно, заполняя собой каждую клеточку в её теле. Почему каждый раз считает, будто имеет право разговаривать с ней в таком тоне? И Чеён уже готова фыркнуть на него жгучим ядом, слепить всю невысказанную неприязнь в один огромный ком и бросить в него. Чтобы парня накрыло с головой, окутало ледяными тисками жилистую шею до предела. До потери воздуха в его лёгких. Она ощущала в себе эти неуправляемые эмоции, рвущиеся наружу. Чувствовала, что — вот, сейчас — поток вязкой ненависти хлынет из неё стремительно. А после — миг, и перед глазами пелена. Сквозь плотную чёрную мглу она видит только взгляд, пронзающий её из-под упавшей на глаза чёлки. Два ярких огонька светят в нахлынувшей темноте. Они освещают собой путь в её сознание, рассеивают тьму и заменяют её ярким светом, что несёт в себе необъяснимое тепло. Пак Чимин не произнёс ни слова. На данный момент за него говорят два турмалиновых омута. И только они имеют смысл. Пак Чеён прочла в его глазах что-то сокровенное — нечто, что он не решался произнести вслух. Поэтому, когда злость рассеялась до конца, уступая некоему подобию жалости и... интересу, девушка коротко кивает: — Ладно. Поговорим. Чимин удивлённо поднимает одну бровь, явно не веря своим ушам — что же это, гордая гусыня Пак Чеён вдруг проглотила его выпад в свою сторону и пошла на уступку? Наверное, так он и думает. Впрочем, её мало волнует, какие противоречивые мысли сейчас роятся в его голове. Хочется поскорее закончить с этим разговором. Вот и всё. Однако отчего на душе так яростно кошки скребутся? Справа от неё капля воды вылетает из крана и падает в небольшую лужицу на полу, ноющий звук разносится по помещению. Мрачная комната вызывают в ней шквал мурашек, и холодные щупальца страха медленно скользят по её коже, пытаясь опутать всю. Скорее бы убраться отсюда. Не кажется ей, что всё это закончится хорошо. — Долго собираешься мяться, Чимин-и? — деланная улыбка трогает её губы, и Чеён мысленно ставит себе пять баллов из пяти за искусство притворства. — Если твой разговор окажется не стоящим моего внимания, обещаю, я оторву твои ноги, пожарю их и подам тебе на ужин, чтобы ты, Пак Чимин, самолично загубил свою карьеру баскетболиста. Парень на мгновение прикрывает глаза и шумно выдыхает, пряча сжатые кулаки в карманы джинсов. — Я атлет, — почти рычит в ответ, разлепляя веки, — дура. — Не суть важно, — равнодушно машет рукой Чеён. Она замечает нечто странное, тянущееся между ними в этом миг. Рука непроизвольно тянется к лицу, нежные пальцы касаются губ, и Чеён с ужасом отмечает, что улыбается. Совсем немного, одними уголками губ, но у л ы б а е т с я. Неужели на неё так сильно повлияла их короткая перепалка? Раньше они часто пререкались подобным образом. Раньше... Кажется, словно это случалось с ними в прошлой жизни. До всего... этого — она попросту не может придумать подходящее прилагательное тому, что происходит с ней и Чимином в последнее время. Не может и

не хочет

— Так ты начнёшь уже говорить или не... — Ты ведь знаешь, да? — вдруг перебивает Чимин с непроницаемым лицом, заставляя Чеён проглотить последнее слово. Странное чувство закрадывается в сердце и заставляет её нервно сглотнуть. Что он имеет в виду? — Не думаю, что понимаю тебя, Пак, — она пытается держать голос в строгости и даже недовольно цокает языком, всем своим видом показывая, что не намерена играть с парнем в загадки. Чимин шумно выдыхает и, срываясь с места, обходит её стороной, огибая, словно прокаженную. Его шаги эхом отдаются от холодных и безжизненных стен. Вода продолжает размеренно капать из кранов, а их шумное дыхание смешивается с этими звуками. Пак хватается обеими руками за волосы и несильно сжимает чёрные не уложенные в прическу пряди. Предостережение об опасности стучит ей в затылок, но Чеён не может оторвать внимательный взгляд от мечущегося из угла в угол брюнета. Неужели он... Боится? Ещё никогда Чеён не видела такого несобранного Пак Чимина. Такого сконфуженного. Такого помешанного — глаза его метались, как и он сам. Кажется, прошла целая вечность, когда он вдруг остановился и поднял на неё взгляд, полный душащим сожалением. Пак без сомнения узнала эту эмоцию в его глазах, ведь она была не похожа ни на одну из всех тех, что когда-либо были направленны в её сторону этим человеком. — Пак Чеён, — почти скулит Чимин, и её внутренности переворачиваются, болезненно сжимаясь. Не надо, нет. Не говори. Она не готова начать этот разговор. Никогда не будет готова. — Почему ты никогда не говорила... — Чимин запинается. — Почему не говорила, что именно тебя я вытащил из машины в ту ночь?

•••