Соревнование сердец

Jimin

•••

Чашку с кофе аккуратно опустили на столик возле красивого парня, и он постепенно вернул свои мысли в реальность. Брюнет натянуто улыбнулся миловидной официантке и, проводив её задумчивым взглядом, поднял глаза на сидящего напротив мужчину. Его всегда безупречные и красивые черты лица исказила усталость, а меж бровями залегла небольшая складка. — Ты уверен, что отпустить её было правильным решением? — ровным голосом поинтересовался Сокджин, но Чимин уловил хорошо скрываемые нотки беспокойства в его идеально отработанном тоне. Пак цокнул языком и напустил на себя безразличный вид. — Разумеется. Она уже взрослая девочка, сможет сама о себе позаботиться. — Так ли тебе всё равно? — Ким издал горький смешок и покачал головой, делая небольшой глоток кофе. Парень фыркнул, откидываясь на мягкую обивку кресла. Ещё чего. Чимин не настолько тупой, чтобы повестись на провокацию «старого друга» а-ля личного психолога. Он слишком хорошо знает, как Ким может управлять человеческими эмоциями и чувствами. — Не утруждайся. Я больше не твой пациент, так что не смей позволять себе копаться во мне. Мужчина лишь приподнял брови, и таинственная улыбка тронула его нежно-розовые губы, пухлые и притягательные настолько, что позавидует любая девушка. Он приподнял руки, как бы признавая поражение. — Как тебе будет угодно. Пак недовольно вздохнул и судорожно сжал ручку чашки. Кофе задрожал, выплескиваясь за края, и лишь тогда парень заметил — его трясёт. Чёрт! Этого ещё не хватало. Он резко разжал пальцы и скрестил руки под столом. Звон от опустившейся на блюдце чашки разнёсся по помещению, слегка отрезвляя напряжённый ум. Чимину не нравилось, что атмосфера за столом стала настолько гнетущей, но он объективно оценивал свой характер и осознавал — он не сможет вернуть себя в правильное русло, пока не получит объяснений. Пак считал, что имеет право знать значение слов, произнесенных Сокджином в цветочной лавке. Он чувствовал, что должен. Каким образом его семья может быть связана с семьей Пак Чеён? Разве может их что-то объединять? Не то чтобы Пак Чимин приписывал свой род к первоклассному и не допускал мысли о якшаньях с низким сортом. Но, наверное, он... был близок к тому, чтобы именно так и считать. Потому что… чёрт! Да потому что так было всегда. Мать выбирала для него лишь талантливых и чего-то стоящих друзей, но при этом подходила к выбору аккуратно, не позволяя им быть в чем-то лучше Чимина. Если подумать, ещё ни разу парень не дружил с теми, кто нравился лично ему, а не его матери. Исключая Чонгука, разве что — здесь обстоятельства иные, Пак начал с ним общаться лишь из чувства конкуренции и только спустя время привязался к нему, ощущая, что именно такой человек подходит ему: спокойный, рассудительный и не строящий из себя больше, чем он есть на самом деле. Однако парень давно позабыл об одном немаловажном «но» — Ким Тэхёне, который постоянно трётся возле зубрилки. Мог ли он знать что-то, о чём Пак не подозревает? Ведь братья и не здороваются нормально последние четыре года, не удивительно, что брат не посчитал нужным разделить важные события или мысли с Чимином. Между ними больше не было той привязанности и любви, которую, казалось, было невозможно разрушить. В то время как между ним и Пак Чёен явно зашло дальше привязанности. Почему ему даже думать об этом противно? Ведь должно быть абсолютно наплевать. Обычная парочка ничтожеств, которую соединили на небесах, дабы отравлять Чимину жизнь за все совершенные им грехи. Но неужели его проступки настолько ужасны, Боже? Вероятно, более чем. Блять, наплевать на всё! Как он уже от всего устал. Небо затянулось тёмными тучами, а прохладный ветер ворошил пыль, поднимая её над землёй. Идущие по улицам люди прикрывали лица шарфами и руками, защищаясь от мусора и соринок, летящих в глаза. Молодые люди сидели в небольшой кофейне возле панорамного окна, сквозь которое Чимин наблюдал за резко сменившейся погодой. Должно быть, будет сильный ливень, а Пак Чеён была одета в один лишь лёгкий топ, который промокнет, стоит на него упасть паре капель осеннего дождя. Идиотка. Куда рванула без него? Неужели правда собирается идти под дождём в одиночестве через лес полчаса и сорок минут, не сворачивая с шоссе — именно так она подсчитала длительность дороги от пансионата до городка. Чимин неожиданно улыбнулся, подмечая, что зубрилка высчитала время дороги с точностью минута в минуту. Отвратительная дотошность, которая всегда раздражала в ней. До покалывания в кончиках пальцев, до спазмов в животе, до исступления бесила. Но если она настолько ненавистна, почему он улыбается, думая о её худших качествах? Нет, серьёзно, Пак Чимин, ты, кажется, мазохистом стал. И придурком. Самым настоящим. — Сокджин, мои родители имеют какое-то отношение к Пак Чёен? — наконец он решился задать тот самый вопрос. Пак ничего не спрашивал в цветочной лавке, как и по дороге к кофейне, которую они провели в глубоком молчании — Чимин давал время самому себе на размышления. Напрягал память, вспоминая разговоры у себя дома, семейные застолья, друзей и врагов своих родителей. И стоило ему, кажется, подобраться к тому самому, к кончику нити, что могла привести его к клубку воспоминаний, как вдруг он напоролся на плотно закрытую чёрную дверь с огромными деревянными засовами, которые он никак не мог сдвинуть с места. Парень лишь видел блестящую нить, уходящую за эту дверь, и его вдруг накрыло такой нестерпимой волной противоречий. Это странное чувство, когда ты ощущаешь, что разгадка лежит на поверхности, но всё равно никак не можешь к ней подобраться. Единственное, что Чимин выудил из вереницы воспоминаний и событий прошлого — это взгляд. Взгляд, наполненный непреодолимой ненавистью. Взгляд, что извергал молнии, готовые пронзить человека насквозь. Взгляд, скрывающий нестерпимую боль, настолько знакомую ему самому. Да, это был именно тот взгляд горящих шоколадных глаз Пак Чеён. И жертвой лютой ненависти, которой наполнялись глаза молодой девушки, был даже не он, не Чимин. Человеком, которого, казалось, Чеён ненавидит больше всех на свете, была женщина с непроницаемым лицом и такой же душой — ей была его мать. Неисчислимое количество раз он улавливал между Чеён и матерью нездоровое напряжение, но разве мог он позволить себе допустить мысль, что нужно копнуть глубже. Видеть больше, чем то немногое, что лежит на поверхности. Чимин боялся услышать правду, но осознавал, что должен. Он никогда не простит себе трусость и не сможет закрыть глаза на очевидную проблему. Сокджин слегка опешил после вопроса, заданного в лоб, и замер. Пусть он и был заметно удивлён, Ким быстро и искусно взял над эмоциями верх. — Я почти решил, что ты держишь меня за дурака, Пак Чимин, но, признаться, выражение твоего лица даёт мне повод воспринять твой вопрос всерьёз, — Ким вздохнул. — Должен был догадаться, что ты будешь не готов самостоятельно разобраться в себе и открыть правду. Чимину не понравились его слова. Не готов — это то же самое, что сказать, будто он боится. А Пак не был трусом, он всегда боролся с этим чувством, потому что он — победитель, чемпион. Разве мог он позволить себе слыть трусом? Однако Сокджину он ничего не ответил. Пак помнил, как себя нужно вести с этим человеком. Если ты будешь много говорить, он сможет видеть тебя насквозь. Поэтому в обычных беседах с ним Чимин предпочитал слушать, ведь сейчас ему нужен не психолог, а друг, который сможет пролить свет на тьму, сгустившуюся в его голове. — Скажи мне, Чимин, — Ким сцепил руки в замок и положил их перед собой, немного наклоняясь вперёд. Он неотрывно смотрел в глаза парня, и Пак не смел отвести их в сторону, — после аварии твоя память так и не восстановилась? Каким боком здесь авария? Пак ненавидел, когда задевали его старые раны. Он нахмурился, недовольный таким вопросом. Всё, что доктор Ким мог сделать для Чимина в период реабилитации, он выполнил сполна. К чему сейчас опускать его носом в давно известные факты — да, он не помнил многое из того, что произошло в день аварии. И, признаться, рад никогда не вспоминать. Если его мозг отказывается возвращаться в тот день и восстанавливать, словно пазл, те события, значит, так будет лучше для него. — С тех пор ничего не изменилось, — со вздохом нехотя ответил Чимин. — Клинически моя память никак не повреждена. Лечащий врач, как и тогда, утверждает, что проблема во мне самом. Я психологически блокирую некоторые обрывки того дня и нескольких последующих дней. Ким задумчиво кивнул и ненадолго притих. Пак понимал, что он пытается проанализировать у себя в голове слова парня, поэтому не торопил, пусть и пылал от нетерпения наконец-то получить ответы. Когда Чимин очнулся в больнице после аварии, первой в его мыслях всплыла Джису и животный страх за неё. Он был напичкан препаратами, поэтому мало что смыслил в том, что происходило вокруг, но одно парень помнил точно — его сестра попала в гадкую передрягу, и он обязан быть рядом с ней. Второй его эмоцией был гнев. Абсолютно на всех, но особенно на санитаров, которые втроём держали его за руки и за ноги, когда он в полубреду пытался вырваться из палаты и истошно вопил, что уничтожит любого, кто сделает больно сестре. После была тёмная дыра и очередное пробуждение — в этот раз более адекватное, потому что у его постели сидела миссис Пак с лицом как обычно строгим, но уставшим и осунувшимся. Увидеть мать такой… разбитой стало для Чимина новым испытанием и, увы, не самым худшим в тот период его жизни. Почти никогда ему не доводилось наблюдать за такой миссис Пак, поэтому сказать ему было нечего. И спросить тоже. Так что ему оставалось ждать и смотреть в омут её чёрных глаз, таивший в себе раздирающую печаль, которую мама искусно пыталась скрыть от больного сына. В их семье заведено было по-простому: мать авторитет, злой коп (в прямом смысле), каратель и воспитатель в одном флаконе, а отец — защитник, добряк и стена, грозно возвышающаяся между «чудовищем» и детьми. Миссис Пак учила, что первым он не смеет говорить, пока она не позволит или пока она не задаст вопрос самостоятельно. И даже в таких обстоятельствах, когда Чимин чувствовал каждой клеточкой своего тела, что нечто чудовищное случилось с его семьей, он оставался послушным сыном. «Настоящие мужчины прячут свои истинные чувства, запихивают их куда подальше и остаются крепкими, как кремень, чтобы никто и никогда не смог навредить им или задеть их достоинство», — Чимин вспоминал эти слова, открывая глаза, встречаясь с друзьями, занимаясь в зале, завтракая, ужиная, обедая, даже перед сном. Словно он боялся забыть установку, данную его матерью, но в итоге лишь приходил к выводу, что был бы рад забыть все нравоучения и хоть раз почувствовать тепло, исходящее от мамы, хоть раз услышать от неё что-то, кроме поучений и наставлений. Даже лежа в больнице, чувствуя переломанные кости и адскую головную боль, он всё думал, что вот сейчас, в этот самый миг она могла бы сбросить маску железной леди, отпустить ненадолго полицейского и уступить место матери, которая переживает о своих детях, о муже. Однако она оставалась собой. Ровная осанка, хмурые брови и недовольно исказившийся рот, словно она съела что-то очень невкусное. — Спрашивай, — у неё голос ледяной и непоколебимый, но Чимина он не смущает. Для него это лишь зелёный свет, который он так смиренно ждал. — Джису… Отец… — он думал, что будет полон сил и решимости, но в итоге голос его походил на скулёж раненного животного. В обычные дни мать обязательно упрекнула бы его за невнятную речь, но тогда женщина промолчала на это, лишь сильнее нахмурившись. — Отец в тяжелом состоянии. Ему сделали операцию, но он всё ещё в коме. Врачи не гарантируют ничего конкретного, поэтому мы должны готовиться к худшему. Твоя сестра чувствует себя лучше, — она до посинения сжала губы, — думаю, ты сможешь поговорить с ней, когда окрепнешь. Парень не ждал, что мать будет щадить его чувства, но, признаться, он не был готов к такому удару. Он вдруг почувствовал, что безумно одинок, окутан безысходностью. Может ли он представить жизнь без отца? Едва ли. Одно он знал точно — никогда он ещё не был более несчастен, чем в тот миг, когда миссис Пак ответила на его вопрос. Отчаяние заполнило разум, тело, душу и сердце, и Чимин вдруг понял, что не хочет больше никогда в жизни испытывать боль. Не ту примитивную физическую боль, которая, впрочем, никогда сполна и не ощущалась им, а внутренняя мука, что заполнила его до краёв. В голове ни единой мысли, ни одного воспоминания. Пак поставил для себя защиту: от боли, от разочарования. Страх не позволил ему раскрыть разум, и Чимин не пытался его преодолеть. Парень вдруг ощутил, как глаза наполнились солёной влагой, и не в его силах было предотвратить это, по мнению мамы, бесстыдство. Он яростно укусил себя за нижнюю губу, вслед за этим ощущая привкус железа на языке, и отвернулся к окну. Горячие струйки медленно катились по бледным и исхудалым щекам, и парень всё ждал, когда миссис Пак одёрнет его, влепит пощечину и научит тому, как должен вести себя мужчина, но этого так и не последовало. Он лишь ощутил тепло, окутавшее его холодную руку, и чужие руки легонько сжали его ладонь. Чимин прикрыл глаза и заплакал сильнее, осознавая, что впервые почувствовал себя мальчишкой, который, наконец, узнал, что такое материнское тепло. Пак Чимин надолго прикрыл глаза, чувствуя, что пелена, застилавшая взор, мешает ему разглядеть сидящего перед ним Сокджина. Парень встрепенулся и почесал указательным пальцем подбородок, наблюдая, как доктор испытующе сверлит его непоколебимым взглядом. Ну что за упрямец? — Я не знаю, чего ты ещё от меня хочешь, Сокджин, — голос Чимина кажется уставшим, и чувствует он себя, признаться, просто кошмарно. Словно из него высосали всю энергию и строптивый нрав, потому что ему даже спорить и увиливать от разговора не хотелось — так он был морально изнурен. — Ты как никто другой знаешь, что мы тогда пережили. Отец до сих пор в коме. Думаешь, его можно назвать человеком? Назвать тем, кому повезло спастись после аварии? — доктор Ким не пытался ответить, давая Чимину возможность выговориться, но взгляд его омрачился и стал печальнее при взгляде на молодого парня. — Да, я сам тебе отвечу. Мой отец — лучший человек на свете, но что он получил? Четыре года комы, ни жилец и ни мертвец, нечто, существующее между этими двумя состояниями. И кто его жалеет? Я, ты и мать? Потому что все остальные давно похоронили его. Ведь, действительно, одним мудаком и убийцей в этом мире меньше, верно? Лицо парня вспыхнуло исступлённым гневом, а ладони сжались в кулаки до предела. Скрытое горе и злость на всех вокруг постепенно вырывалось наружу, и Чимин был бы рад замолчать, не ворошить то, что давно было клеймом на его истерзанном сердце. Но не мог. Механизм был запущен, и Сокджин не пытался ему помешать. И пусть идут к черту все люди вокруг, которые с искоса смотрели на него с укором и качали головами. — Думаешь, я не слышал, как вокруг шептались? Мужчина, ставший виновником страшной аварии. Общество винит во всем его, называют убийцей и ублюдком, желают смерти и давно советуют отключить аппараты жизнедеятельности. И за что? За смерть несчастной женщины, которая погибла в той автокатастрофе; за мужчину, который стал на всю жизнь инвалидом; за детей, которые остались в неполной семье с кучей долгов? — Сокджин удивлённо вытянул лицо и открыл рот, чтобы перебить парня, но Чимин моментально пресёк его попытку. — Да, я знаю. Конечно, я отказался тогда от любой информации о другой пострадавшей стороне. Ни фамилий, ни имён. К чёрту, потому что, Ким Сокджин, к ебучему чёрту всех. Я знал, что моя семья пострадала достаточно сильно, чтобы искупить грехи. Расплатились перед Богом, да? По крайней мере, так и твердили санитары за спиной, пока я лежал в больнице, и все вокруг. Пак резко остановился и, выдохнув, разжал кулаки. Его руки слегка дрожали, но в этот раз он не спрятал их под стол. Парень хрипло выдохнул и попытался поубавить свой пыл. Он откинулся на спинку кресла и направил взгляд сквозь Сокджина, словно окунаясь в водоворот своих мыслей. — Они все много говорили: по делу и без него. Я слушал и не мог даже злиться. Но, знаешь, какая мысль всё время крутилась в моей голове? — вымученная улыбка коснулась его бледных губ. — Он думал о себе в последнюю очередь, Сокджин. Блять, я в курсе, что ты миллион раз выслушивал мое нытьё, но никогда я ещё не рассказывал о том единственном проблеске воспоминай, который родился в моей голове после случившегося. Я помню лишь боль и кровь, застилающую мой взгляд и обжигающую кожу на лице. Возможно, от меня бы хер что осталось, если бы не отец, на которого пришёлся весь основной удар после того, как мы врезались в столб. Возможно, я должен сейчас лежать в коме, а не он. И кто может знать, как бы всё могло быть, не случись в тот вечер то, что случилось с каждым из нас. Но я спас тех людей из машины, друг. Помню ли я это? Нет. Зато я помню, что последними словами, которые я слышал от самого дорогого мне человека прежде, чем он потерял сознание на долгие годы, были отчаянные просьбы во что бы то ни стало помочь той семье. Он не знал, с кем мы столкнулись. Не знал, насколько сильно они пострадали. Да и думаю, что от болевого шока он вряд ли мог осознать всё в полной мере. Но он умолял оставить его и проверить пострадавших, и я сделал так, как было нужно. Поэтому, — Чимин снова выпрямился и немного опёрся торсом о стол, придвигаясь ближе к Сокджину и понижая тон голоса, — пусть те люди будут ему благодарны за то, что я смог спасти хотя бы две жизни. — Машина загорелась, — ни вопрос, ни утверждение сорвалось с уст доктора Ким. Он потёр спинку носа, устало вздыхая. — Женщина осталась внутри. Взгляд Чимина сделался стеклянным, а голос неожиданно охрип. — Я пытался, — он втянул спёртый воздух и замер, не выдыхая. Голова немного кружилась, а куски воспоминаний болезненно давили на затылок, но он продолжил: — Думаю, что я должен был пытаться изо всех сил. Я не помню этого, но я знаю, что до последнего не бросил бы людей. Когда меня опрашивала полиция после случившегося, следователь рассказал всё, как было со слов девчонки из той машины. Я вытащил её сразу после отца за несколько секунд до взрыва, потому что ремень безопасности на ней заклинило, и я долго возился с ним. Такое чувство, будто… — он на миг запнулся. — Будто я должен знать, как всё было, но в голове сплошной густой туман, и я… Просто не… Я не хочу думать, что я сделал выбор в тот миг. Я словно подбросил монетку, на которой были выгравированы жизни матери и дочери. Думаю, они имеют право ненавидеть меня, понимаешь? Меня, но не моего отца, Ким Сокджин. За столом воцарилось тянущееся молчание. Сокджин обдумывал слова парня и многозначительно смотрел на брюнета, словно пытаясь донести до него истину своими тёмными глазами, и сам Чимин, признаться, анализировал сказанное собой тоже. После долгого и внимательного взгляда на сидящего напротив человека, он вдруг начал понимать, что такой мучительный и неразборчивый пазл в его голове вдруг начинает медленно складываться в полноценную картину. Он ощутил неприятное чувство внутри, словно давным-давно догадывался об этом, но всячески отказывался верить в такие жестокие проделки судьбы. Ведь невозможно превратить и без того дикие и необузданные отношения, пропитанные ненавистью, ядом и желчью, в ещё большую катастрофу. Нет. Пожалуйста. Пусть всё будет не так. — Чимин... Казалось, голос Сокджина дрогнул впервые за все время, что они были знакомы. — Нет, я не хочу... — Пак замотал головой и продолжал яростно отрицать то, что уже когда-то крутилось к его голове. Однако он подумал, что спятил. В который раз крыша поехала из-за очкастой идиотки, которая никак не уйдёт из его головы.

«Мои родители... Они... Пожалуйста»

У Чимина перехватило дыхание, и он замер, схватившись руками за голову. Должен был догадаться. Давно должен был понять, что мозг не играет с ним злую шутку, а возвращает воспоминания. Проливает свет на те тёмные пятна, что были в его голове вот уже четыре года. Окровавленное лицо. Хрупкое израненное тело в его руках. Дрожащие губы и

...отчаянные мольбы спасти родителей, а не её.

Корень зла всегда был так близко, но он отчаянно отказывался раскрыть глаза шире и рассмотреть истину. Его вдруг вернуло на злополучный урок физкультуры, когда девчонка свалилась в обморок и безумно напугала его. А перед глазами — её измученное лицо и такой пронизывающий взгляд, способный проникнуть в тайные глубины его души и пылающий уверенностью. Вдруг всё обрело смысл в его голове, и её хриплое «Ты во всем виноват» теперь не кажется бредом, сказанным в горячке. Пак Чеён была в той машине, когда произошла авария. Была той, чью жизнь он поставил превыше жизни её матери. Той, чей отец по вине его семьи на всю жизнь привязан к инвалидному креслу. Он, Чимин, всегда будет для Чеён одним из тех, кто разрушил её жизнь. И он ясно понял одно. Между ними больше, нежели просто ненависть. Между ними была смерть.

•••