Мне семнадцать и я сумасшедший

Ким Ханбин (iKON) | Джинсоль (LOONA) iKON — Apology

Финальные аккорды до боли знакомой и грустной песни. Джинсоль помнит, как она и Ханбин сочиняли их вместе, запираясь в студии, притаскивая кучу вредной еды — чипсов, орешков, колы и шоколада, ведь всё это им нельзя, и потом снова наматывали круги по стадиону, чтобы сбросить лишние калории. Джинсоль задыхается без Ханбина. Без того Ханбина, который забывал позвонить, вернувшись из тура, не умел говорить приятные комплименты, называл цветы вениками и заигрывал с другими девчонками. Джинсоль любит Ханбина вопреки здравому смыслу, разъедающей злости, вопреки назидательным советам подруг и друзей, вопреки самому Ханбину. Потому что Ким Ханбин — это хуже, чем концентрированная боль, хуже, чем, когда хрупкие кости ломаются, хуже, чем, когда голос срывается до хрипоты, когда уже сил нет говорить, бежать, улыбаться, жить. Хуже, чем любовь. Ким Ханбин — не любовь. Можно сколько угодно врать себе, другим, человеку в зеркале, который смотрит в отражении и печально качает головой — девочка, пора наведаться к психиатру. Джинсоль не умеет принимать последствия и справляться с ними, а Ханбин и не думает ей помочь. Может быть, он давно вычеркнул её из жизни? Может, он никогда и не считал её частью своей жизни? Глупых, заезженных извинений недостаточно после того, как ты сломал человека. Как ты вообще посмел его ломать? А Ханбин улыбается. Незатейливо, робко, но солнечно, протягивает таблетки. — Глотай. Глотай, маленькая, сейчас всё закончится. Джинсоль опять слышит эту песню. Этот голос обволакивает, зовёт на свет, пытается руку протянуть, вытащить, спасти. Но разве Ханбин стал бы её вытаскивать? Нет, нет, Ким Ханбину она не нужна. Не его голос. Чей? Таблетки противно застревают в горле, стакан с водой валится из рук, опрокидывается и разбивается о кафель белоснежной плитки. — Глотай. Глотай! — требовательно. — Непослушная девчонка! Джинсоль помнит, как он сказал «я лишь один из многих, кто пройдёт через эту постель», вылезая из кровати, отбрасывая смятое одеяло, отыскивая наощупь одежду и закуривая, садясь на подоконник. Он смотрел на неё, бледную, белёсую, жмурился от закатного солнца, бросал семечки прямо из окна воробьям и смеялся. Смешной, тёплый, близкий, непонятный. — Джинсоль, не бери! Выбрось сейчас же. А этот голос больше похож на Ханбина. Того Ханбина, который ушёл, который не придёт, который забыл о ней. Но она его слушается, отбрасывает, поднимает глаза. Ханбин. Злой, растрёпанный, сосредоточенный, готовый убивать. И постель всё такая же смятая, но чужая. Чужая. Джинсоль смотрит, как Ханбин кого-то вырубает, чьё лицо для неё постоянно смазано, подбегает, хватает на руки. — Нашёл, Соль, я тебя нашёл. Я тебя заберу, всё закончилось. — Что закончилось? — её голос будто сам не свой. Она мало что помнит. Всё время цепляется за воспоминания, связанные с ним. Мозг всё говорил «этого ты забыть не должна, что угодно, но не его», и она цеплялась. Спала, дремала, искала выход, пила злополучные таблетки, но не переставала напоминать себе, что его забыть никак нельзя. Ханбин обязательно объяснит. Он же пришёл, когда Джинсоль уже не ждала. Когда ни во что не верила, кроме него. Когда смирилась и глядела смерти в глаза. Ким Ханбин — это хуже, чем любовь. Ким Ханбин — это даже в аду его глаза, его родинки, его тёплые руки, его голос, который вытащит из самого пекла, это «я заставлю тебя перевлюбиться в тысячу первый раз, если в предыдущую ты меня забудешь». Ким Ханбин — это грань невозвратности.