Под черным небом

      Впервые за долгое время в безмолвном унынии разрушенной церкви и старого дома стояло исполинское, оранжево-красное солнце. Воздух тягуче плавился над асфальтированной дорогой, трава приобрела неестественный слюдяной блеск, старое дерево, пальцы-ветви которого беспомощно тянулись к небу, казалось, выдохнуло остатки жизни и уже стало подгнивать, облюбованное мелкими личинками насекомых. И ни одного шороха ветра, ни одного, даже самого жалкого дуновения, к огромной досаде Багула. Ведь он, в отличие от своих беспечных подчиненных, все еще чувствовал перепады температур, чувствовал, как солнце метилось ему аккурат между лопаток, словно в эдакую мишень, и мстительно припекало макушку. Плащ хотелось скинуть до исступления, еще больше — скрыться в прохладной измороси измерения тьмы. Однако удручающе счастливый вид ребят (или это говорили остатки человеческой совести?) не позволял так поступить.       Дилан сидел на ветхом крыльце и старательно нагонял вокруг себя мрака. В прямом смысле этого слова, старательно выводя руками странные фигуры в воздухе, под откровенно забавляющимся взглядом Майло. Последний появился за его спиной почти бесшумно, по привычке одернул грязно-синюю жилетку, а затем, с его молчаливого позволения примостился под боком. От Майло веяло спасительной прохладой, сухая и холодная кожа действовала на Дилана подобно сильному наркотику, — так и тянуло прикоснуться. Но Багул — существо гордое и порой довольно-таки вредное, если периодически не поощрять его и не подкармливать позитивом, может впасть в уныние. Поэтому завитки тьмы складывались в причудливые фигуры, порой рассеивались белесой дымкой, чтобы затем собраться в нечто новое, еще более непонятное и зловещее.       На другом конце лужайки Джек с непосредственным ребячеством раскачивался на единственной качели, иногда из его груди вырывался звонкий смех, но, впрочем, почти сразу угасал, словно Джек смущался присутствия Дилана и усердно завил в себе детскую радость. Все попытки заканчивались крупным фиаско и снисходительной улыбкой самого Дилана. В ней сквозила гордость и почти материнская нежность, которые новый повелитель и не пытался прятать, он старался быть своим призракам поддержкой и опорой, стать одновременно отцом, братом, другом, а для некоторых персон, еще и возлюбленным. Признаться честно, он никогда не понимал могильного безразличия своего предыдущего воплощения. Разве можно поступать с ними… так? Ужасно, мерзко, недостойно, словно черствое чудовище, коим предыдущий Багул и стал. Безумие и отрешенность воспалились, словно карбункулы, а затем ненависть взрастила в нем язвы и семена безумия. Как ни прискорбно.       Должно быть, вид у Дилана в этот момент был донельзя сосредоточенный и угрюмый, непременно, с глубокой морщинкой на лбу, которая неизменно появлялась, когда он погружался в тоску слишком глубоко, а взгляд — безжизненный и диковатый, раз Майло осторожно тронул его за плечо. Легкое прикосновение принесло с собой долгожданное облегчение и вырвало Дилана из потока неприятных мыслей. Он глупо моргнул, лениво, словно в замедленной съемке, повернул лицо к юноше. Для полноты картины не хватало лишь киношного металлического скрежета, который он, Дилан, слышал когда-то давно в дешевых ужастиках, в далекой человеческой жизни.       Майло смотрел на него с присущей только ему нежностью и слабой искоркой раскаяния в выцветших зеленых глазах. Слабая улыбка робко тронула его губы, а лицо приобрело на удивление притягательный вид. Лиловые блики лениво переползали со лба и правой щеки Майло на шею и плечо, а в чернеющих зрачках четко отражалось чуточку растерянная физиономия самого Дилана. Какое-то время Майло разглядывал повелителя с вежливым вниманием, изучая и почти препарируя взглядом, но Дилан был слишком обескуражен, чтобы сейчас анализировать действия призрака. Правая рука Майло уверенно поднялась вверх, на мгновение замерла в воздухе, чтобы все же лечь на затылок, а затем легонько соприкоснуться лбами.       — Багул, ты опять думаешь всякие гадости, а ведь сегодня на редкость замечательный день, — едва слышно прошептал Майло, и Дилан разгадал в его словах скрытую усмешку. — В последний раз такая хорошая погода стояла, когда вы с братом и матерью еще жили в этом доме, — как-то отвлеченно заметил призрак и поспешно отстранился. — Взгляни, как все счастливы.       — Ты совершенно не умеешь извиняться, Майло, — бархатно рассмеялся Дилан, а затем резко дернул последнего на себя на руку. — Давай, иди ко мне.       Дилан буквально силком затащил совершенно не сопротивляющегося юношу к себе на колени, обвил руками чужой торс, заключая Майло в надежный кокон из объятий. Кто из них потянулся первым к столь желанным губам, не мог сказать никто. Просто в одно мгновение мир перестал существовать для них, собственно, как и все звуки. Губы у Майло были сухими и податливыми, но Дилан не спешил торопиться, — целовал медленно, иногда шутливо прикусывая и с удовольствием глотая довольные ухмылки. Впервые за долгое время Майло не стремился оттолкнуть его, сам настойчиво цеплялся одеревенелыми пальцами в черный плащ и тянул на себя, иногда перехватывал инициативу и с каждым мгновением напирал все увереннее и увереннее.       — Будем считать, что я принял твои неумелые извинения, — глухо рассмеялся Дилан, когда оторвался от Майло и немного отдышался. Что за странное существование Пожирателей детских душ? Время над ними не властно, кромешная чернота ластилась к рукам, как пушистый кот, а дышать, хоть и раз в четыре минуты, все же приходилось, как ни смешно… А еще — это приятное чувство, которое медленно разливалось под ребрами давно забытым, почти домашним теплом. — Только взгляни на них… — Дилан качнул головой в сторону лужайки, терпеливо дождался, пока Майло с недовольно поджатыми губами (что ни говори, а он терпеть не мог, когда Дилан смеялся над ним) посмотрел на товарищей, а затем повернулся сам.       Тед неловким отголоском застыл в монохромной тени дерева, украдкой выглядывал из-за его покрытого коростами ствола на Джека со смешанными чувствами. Он был одним из старших, пришедших в их кровавое царство безумия; под мышкой, вместо котомки, с которой обычно путешествовали странники, у него была голова отца, испещренная следами от укусов, с вывалившимися, как у рыбы, глазами, что таращились в свое слепое никуда. Игра Теда была весьма изощренной, Дилан бы даже сказал, грязной, судя по редким фрагментам чужих воспоминаний, которые время от времени мелькали в его растрепанной голове. Ведь Багул должен был помнить все. Раньше у Теда пестрел ряд забавных рыжих веснушек на щеках и переносице, которые со временем превратились в смазанные черные точки, румяное и круглое лицо осунулось, а огненная шевелюра потускнела. Улыбка уже тогда у Теда стала вкрадчивой, страх разгонял по телу остатки крови, пока они все не выветрились из обглоданного жизнью за чертой тела. А глаза, с шальными янтарными бликами заполнило чернильное марево.       История жизнерадостного Джека менее жестока. И ужаса в ней ровно двадцать из ста, априори. Наверное, именно поэтому Джек один из немногих, отчетливо помнящий, что такой радость и привкус счастья на губах. В отличие от усталого безразличия Теда, Джека все еще переполняли несбыточные планы и ложные надежды, взгляд его был ярок и ясен, а короткий ежик светлых волос периодически пронырливо мелькал во тьме, как крохотный светлячок.       «Который бы с удовольствием сожрали, не будь на нем моей отметины», — с каким-то мрачным чувством подумал Дилан, впрочем, тут же тряхнул головой, чтобы навязчивые мысли-мухи перестали копошиться в гуще все еще озабоченного мозга и наконец смолкли.       — Приятно видеть, что им нечего бояться, правда? — скорее, для себя уточнил Дилан, нежели действительно хотел услышать ответ Майло. Хотя последний, пусть и с некоторым промедлением, соизволил слегка качнуть головой. — Скажи… — внезапно начал Дилан, выдержав определенную паузу, а затем словно бы пристыженно замолк. Какое-то время он собирался с мыслями, автоматически поглаживая чужую ладонь большим пальцем. — Могут ли темные создания однажды попасть в измерение света?       — Ты слишком добрый для Пожирателя душ, Дилан, — как-то совсем невесело усмехнулся Майло; в его голосе сквозила неприкрытая ломкая боль. Он теснее прижался спиной к чужой груди, изворачиваясь в жилистых руках Багула, а затем снова взглянул на ребят уже с большей ясностью. — Никто из нас, кроме, пожалуй, Джорджи, не достоин оказаться там. Мы не пали, как ангелы, Дилан, мы сами выбрали тьму. Едва ли кто-то из нас может об этом жалеть, несмотря на ужасающие века правления твоего предыдущего воплощения.       — Он ведь был твоим другом. Как так вышло, Майло? — Дилан не стал уточнять, что именно «так». Майло прекрасно его понял без лишних слов. Вот только он был волен ответить, в какой угодно форме, о каком угодно тяжком и болезненном «так». Потому что юноша был прав, всегда был прав, — он, Дилан, и в правду слишком добрый для темной твари.       Молчание растягивалось в минуты. Бесконечно долгие и интригующие, бесконечно колючие и мучительные. Напротив Майло и Дилана всего в паре каких-то жалких сантиметров над землей повисла Эшли, которая с совершенно серьезным видом показывала новичкам, как подобало вести себя призракам обители Багула и что они должны непременно уметь. Пару раз она грациозно опускалась на землю босыми ногами, явно не чувствуя никакого дискомфорта по этому поводу, а затем снова плавно отталкивалась от газона и парила, пока взбудораженные и чуточку напряженные Джорж и Генри пытались соскрести со стенок своих бесполезных сосудов черную материю и сконцентрироваться. В такие наставнические моменты Эшли как никогда походила на прародительницу низших сущностей; длинные медные волосы поднимались вверх, скручивались в тугие жгуты и извивались, словно змеи на голове Медузы Горгоны. Опасная и таинственная, как сама тьма… Воздух вокруг нее, спертый и тяжелый, давил новичкам на плечи, но они все равно упрямо пытались взмыть в воздух. Капюшон желтого дождевика слетел с головы Джорджи, являя глазу шальные каштановые завитки. Вид ребенок имел довольно-таки измученный, но серьезный. Он то и дело косился на невозмутимую Эшли, а потом с огромной досадой и даже обидой на свои ступни в резиновых сапожках, которые упрямо не хотели отрываться от земли. Глаза у него подозрительно блестели, но, стоило отдать Джорджи должное, — он держался молодцом.       Генри, через слово чертыхаясь, прыгал на месте, как резиновый мячик, и вечно рычал на «самодовольную девчонку». Эшли принимала ряд гротескных комплиментов с поистине королевским достоинством, а затем неустанно напоминала ему, что он, вредный и эгоистичный Генри Бауэрс, мог бы до сих пор служить пищей Танцующему клоуну, если бы не господин Багул. Генри ненадолго затихал, лелея свои гнев и раздражение в груди, как маленькое дитя, а через некоторое время снова принимался за старое.       Их приглушенные расстоянием голоса доносились до Дилана, словно сквозь облако ваты. Хотя он особо и не пытался вслушиваться. Прошла еще одна минута, прежде чем Джорджи, явно расстроенный неудачей, громко всхлипнул носом, а затем растерянно обернулся на Багула, как будто в поисках немой поддержки и защиты. Дилан слабо улыбнулся и приветливо махнул маленькому подчиненному рукой. Через какое-то время к суетливой компании из объятий сизой дымки вышла Эмма с лицом полным скорби и уныния, все той же потрепанной временем шапкой с замызганным бубоном и большим ей в плечах жакете. Она негромко поздоровалась с ребятами, скромно кивнула в сторону Майло и Багула. А затем на нее налетел маленький желтый вихрь, крепко вцепившись единственной рукой в ее короткую юбку. Зияющий кроваво-черный рот раны начал потихоньку затягиваться, однако все равно недостаточно быстро, чтобы можно было спокойно оставлять Джорджа одного на длительный срок. Дилан едва слышно скрипнул зубами, — дети тянули из него тьму, как новорожденные котята — молоко из кошки, но этого было мало. Раны самого Багула едва подернулись пленкой и стянули концы мелкие царапины; все силы уходили на поддержание жизни Генри и Джорджи, пока они не научатся сами извлекать энергию из мрака.       — Конкуренция в лице Эшли испортила его характер, — наконец усталым шелестом выдавил из себя Майло, когда Дилан уже успел забыть про свой вопрос. — Он был чересчур тщеславен и горд, а еще непроходимо глуп, чтобы понять, — предыдущие воплощения ему не по зубам. Из-за зависти и страха они поглотили остатки былой воли, и Багул стал тем, что презирала даже Эмма, — Майло говорил ровно, но с каждой новой фразой все сильнее горбился, словно под тяжестью чужого рока; его руки неестественно сильно сцепились в замок.       Дилан попытался мягко развернуть Майло к себе, но юноша с ядовитым шипением вырвался из его хватки. Должно быть, он не желал, чтобы кто-то видел его слабость, залегшую илом на дне покореженной души. Настаивать и заставлять Майло страдать не было никакого смысла, поэтому Багул пробормотал едва слышное: «Прости», а затем снова обнял, осторожно укладывая подбородок на угловатое плечо.       — Мне всегда казалось, что Эшли не интересует место Пожирателя душ, — совершенно честно признался Дилан. Его глаза — теплый карий и отталкивающий бельмастый — изучающе впились в небольшую фигурку. — Она вообще мало чем интересуется.       — Я бы не стал списывать ее со счетов, Дилан, — твердо сказал Майло. — Это может дорого стоить нам всем. Ты видел, как легко и беззаботно она гуляет по обители мрака? Как от нее с металлическим визгом отшатываются падшие? И как она управляется с тем, что, по идее, должно быть подвластно только Пожирателю? — в словах Майло отчетливо слышалась беспокойная рябь. Впрочем, как считал сам Дилан, небезосновательная. — Молчишь. Значит, осознаешь, — это хорошо.       — Ты ведь знаешь, что Эшли до сих пор не призрак? — просто поинтересовался Дилан, с любопытством наблюдая, как удивленно вытягивается лицо возлюбленного. — Она — ребенок-фантом. Такой же, как и я. Эшли не просто так претендовала на место Багула, но так и не стала им по неизвестным причинам. Согласись, если бы она желала убить мое предыдущее воплощение, безумное, а от того самое уязвимое, то давно бы сделала это. Не знаю, кто отдал ей свою привилегию, но она не захотела воспользоваться ей по сей день. А ведь она самая старшая среди нас всех, если не брать в расчет память предыдущих Пожирателей душ. Хотя, я уверен, она — далеко не пешка на шахматной доске…       — Рад, что ты это понимаешь, — кивнул Майло. Взгляд его бездумно блуждал по лужайке и заброшенной церкви. Дилан чувствовал, что беспокойство жгло юноше язык и гортань, слова буквально перекатывались во рту, но Майло, вопреки всему, упрямо не позволял им слететь с губ. Всегда он так… Терпеливо дожидается, когда мысли превратятся в настойчиво гудящий в черепной коробке рой, чувства станут единым оголенным нервом, а потом выдаст снежную лавину, с целью утопить в своем отчаянии и волнении Дилана.       — Майло, — ласково позвал Дилан, — посмотри на меня, пожалуйста.       Но Майло и сам этого хотел. Он стремительно обернулся, его рука — иррационально ледяная — уверенно легла поверх чужой щеки. Майло огладил большим пальцем смуглую кожу, а затем плавно, словно на пробу, мазнул по чужим губам, почти сразу отстраняясь. В светлых глазах плясали лукавые смешинки. Дилан улыбнулся — дразниться было его неотъемлемой чертой. Но не сегодня. Сегодня, пожалуй, можно забыть почти обо всем, целиком и полностью отдаваясь во власть Майло. Очередной поцелуй обжог губы Дилана ледяным огнем; невидящий глаз противно дергало, и Дилан внезапно почувствовал, как сизая тьма ленивой гусеницей поползла к тому месту, где когда-то был зрачок.       Чужие воспоминания вспыхивали в голове черно-белыми вспышками, заламывались, как края старых фотографий, образуя причудливые изгибы и маленькие трещинки. События мерзко рябили перед глазами, беспорядочной чередой сменяя друг друга. Одно выталкивало другое, кусало его мелкими зубами за хвост, черная кровь ползла по дощатому полу, а уже через какое-то жалкое мгновение капала с низкого свинцового неба, налету обращаясь таким же обсидиановым снегом. По улочкам маленького городка бродили люди с выклеванными или вытекшими бурой жижей на щеки глазами, от старой церкви с застарелым скрипом отвалилась дверь и гнил крест. Дилан впервые видел, как разлагается металл в измерении мрака.       Следом мелькнул уже знакомый черный плащ со старомодным, застиранным жабо у шеи. Неуместное белое пятно на вязках. Если бы Дилан мог, он бы рассмеялся, но ему оставалось лишь безмолвно наблюдать, чувствуя, как пространство снова скручивалось в тугую спираль. Он видел чужим бельмастым глазом, выглядывал из-за кулис настоящего, в то время, как одно из его предыдущих воплощений медленно, но верно подбиралось к знакомому дому. Запах в округе был затхлый и какой-то болезненный. Так пахло в больницах в крыле для умирающих.       На пороге обители показалась смутно знакомая фигура с черными волосами, однако Дилан не был до конца уверен, что видел перед собой Майло. Лицо призрака (а Дилан был в этом твердо уверен) выглядело до жути знакомо, и Багул — тот, кем Дилан когда-то был, — ощутил радостное ликование. А вместе с ним и сам Дилан. Он также радовался Майло, также трепетно прижимал его к себе, как это сейчас делал другой Пожиратель. Дилан пригляделся — у смутно знакомого юноши были чужие карие глаза на родном лице.       Из липкого морока воспоминаний его вывело осторожное прикосновение к лицу. Дилан судорожно распахнул глаза и понял, что все это время не дышал. Легкие уже стали раздраженно напоминать о себе колючими покалываниями, мол, пусть ты хоть трижды Пожиратель детских душ, будь добр, дыши, хотя бы раз в положенный срок.       — Дилан… — голос Майло нервно подпрыгнул. Его рука настойчивее потянула Пожирателя за порядком отросшие каштановые пряди. — Дилан, усмири поглощенные души и посмотри на меня, — Дилан почувствовал, как юноша поймал его лицо холодными ладонями и принялся успокаивающе оглаживать щеки. — Пожалуйста. Ты пугаешь не только меня.       — Я…Я знаю, прости. Это вышло как-то само, — торопливо пробормотал Дилан на грани шепота и с трудом сфокусировал взгляд на Майло. Его лицо, остро нуждающееся в ультрафиолете, разрезали глубокие трещины, кожа отслаивалась, как старая известка от стен, сразу в нескольких местах, а глаза, затянутые белесой поволокой, как ни странно, были полны живого беспокойства. Дилан медленно моргнул, а затем украдкой посмотрел на остальных ребят. На лице Джорджи застыл отпечаток смерти и тошнотворного страха, на губах пузырилась черная кровь; Генри испуганным зверьком забился под дерево, словно пытаясь укрыться за его выступающими корнями, как за каменной стеной. Он спрятал голову между коленей и обхватил себя руками. Рядом с ним сидела напряженная Эмма и гладила его по нервно дрожащим плечам, хотя губы у нее резко одеревенели, собственно, как и все тело. Джек и Тед замерли в стороне ото всех, напряженные и переполненные ядовитого ужаса, который циркулировал по венам вперемешку с тьмой. Лица их одинаково исказились от боли и отчаяния. Они робко цеплялись друг в друга, как потерянные щенки, которые жались боками в тщетной попытке согреться и успокоиться. И лишь одна Эшли взирала на все с маской вежливого внимания, аккуратно перешагивая через искореженные останки душ, что путались под ногами, и явно хотела взглянуть на господина поближе.       Так странно… Дилан ощущал все их эмоции так ярко, словно свои собственные, они неистово вопили где-то глубоко внутри, то сливаясь в единую симфонию паники, то переходя на одиночный визг. Вокруг него самого и в правду сгрудились тени. Уже не призраки, но еще и не пыль. Что-то между. С изуродованными поплывшими телами и лишь отдаленными намеками на лица. Они тянулись к Багулу жалкими, почти эфемерными обрубками рук, цепляли ткань плаща подобием пальцев и безмолвно о чем-то просили. Иррациональная горечь пульсировала в голове Дилана потоком нестройных мыслей, которые с воплем выскальзывали из рук, когда он пытался схватить их и оформить в нечто пристойное. Дилан чувствовал, — среди этой безликой массы был и тот, кого он видел пару секунд назад.       Солнце скрылось за разжиревшими тучами, больше похожими на грязные пятна. Среди них злорадно грохотал гром и проскальзывали серпы молний. На задворках голодным зверем выл ураганный ветер и стенали сотни поглощенных душ.       — Я могу Вам помочь, господин, — невинно сказала Эшли и посмотрела на Багула до ужаса проникновенно. — Из-за последних событий Вы сильно ослабли, а они, — Эшли неопределенно кивнула на клубок душ, — пришли Вам помочь. Просто поглотите их, они все здесь ради этого.       Дилан почувствовал, как вздрогнули его маленькие подчиненные и забился в истерике Генри, теснее прижимаясь к Эмме, как Джек непослушными пальцами вцепился в запястье Теда и крепко зажмурил глаза, как испуганно заметался Джорджи, попросту не понимая, что происходит, и как застыли руки Майло на его лице. Какая инфернальная насмешка над всем тем, за что так упорно боролся Дилан… Неужели, все они когда-то вот также станут простой пищей для другого Багула? Подпиткой? Деликатесом? Дилан почувствовал, как зловеще откликнулась тьма на его гнев, и взглянул на клубок сплетенных тел с глубокой неприязнью. Спазм сжал горло, а голод, тот самый проклятый голод, который впервые Дилан ощутил так остро, сдавил внутренности. Остатки человеческой сущности безумно вопили о вопиющей несправедливости такого существования, а другая, темная, предвкушающе облизывалась. Дилана рвало на части.       — Не дай мне этого сделать, — отчаянно прошептал Дилан и поспешно отстранился от Майло. Он старался не смотреть на него. Куда угодно, лишь бы не увидеть боли и разочарования в его светлых глазах. Как бы Дилан не пытался прогнать сущностей за пределы черты, как бы не сдерживал себя, руки так и тянулись к клубку, и лишь в последний миг Дилан успевал отдернуть себя.       — Нет, — на удивление твердо сказал Майло и поднялся со своего места. — Ты должен, Багул. Если не ради себя, то хотя бы ради нас, — выдавил из себя юноша. Дилан видел, какую муку доставляли ему эти слова, но Майло все равно упрямо говорил. — Я надеюсь, что ты простишь меня, за это. Иначе никак. Эмма, забери Генри, — уже в сторону обратился Майло. — Тед, Джек, берите Джорджи и уходите. Как можно дальше. А мы с Эшли, — Майло устало посмотрел на девочку-фантома, — останемся здесь.       — Ты тоже уйдешь, — почти прорычал Дилан и почувствовал, что он находится в опасной близости от срыва. Тени уже послушно окутывали его спину и руки. Майло упрямо поджал губы и отрицательно покачал головой. Багул нехорошо осклабился и перевел взгляд на невозмутимую Эшли. — Не навреди ему, — обронил он, чувствуя, как натужно напряглось его тело, уже готовое принять в себя спасительную тьму.       — Как скажите, Багул, — почтительно поклонилась Эшли, а затем Майло опутали терновые путы, сотканные из переливов кромешной черноты. Последний не успел выдавить и звука, когда Эшли грубо схватила его за плечо и утянула в измерение мрака. Как только призраки исчезли, Дилана хватило лишь на обессиленное: «Спасибо», прежде чем поток душ хлынул в его тело.

***

      Консервная банка оказалась протухшей, и коты, едва ощутив тошнотворный запах чувствительными носами, воззрились на Билла, как ему самому показалось, с недоуменной обидой. Жестянка улыбалась голодным животным острозубым ртом неровно открытой крышки, словно насмехаясь над всеми разом; над котами — из-за бродяжничества, над Биллом — по ряду многих причин. Но сегодня, именно сегодня, он перестанет ловить насмешки в свой адрес и завуалированные под грубости волнения друзей. После того, как он выпал из реальности, как оказалось, на долгие три часа, общаясь с Багулом возле треклятого колодца, «клуб неудачников» снова начал функционировать в штатном режиме. Билл вышел из старого, покосившегося на один бок здания глубокой ночью, и принялся с недоумением озираться. В глаза нещадно бил желтый свет фонариков, крики друзей оглушали внезапной резкостью, а чернота насмешливо улыбнулась, прежде чем скрыть в ней загадочное существо тьмы. Билл явно потерял счет времени, когда отчаянно пытался дозваться до пустоты, когда безуспешно срывал голос в промозглом подвале, наедине с крысами и другими ночными кошмарами, которые едва-едва успели вступить в силу с наступлением темноты. Благо, что визгливая тварь в клоунском костюме с красным носом сгинула в небытие. Иначе от него остался лишь жалкий отзвук, усталое эхо в бездонной пропасти и городских водостоках. Только сейчас Билл четко осознал, что тогда у него продрогли ноги, язык заплетался о нервно стучащие друг о друга зубы, а пальцы, которые все то время судорожно сжимали каменные края колодца, одеревенели. Из дома Танцующего клоуна он вышел оскорбленный, униженный чужим пренебрежением и полностью разбитый. Призрачная надежда, которая была у него почти в ладонях, ускользнула юркой змеей, просыпалась песком сквозь пальцы. А ведь он так упрямо хватался за нее…       Первым на Билла налетел Эдди, что-то бешено причитая про антисанитарию, забытые ужасы, его пустую голову, и принялся усердно стирать бактерицидными салфетками невидимую грязь у него с носа. Сам Эдди при этом состроил такую гримасу, будто его только что заставили съесть ложку конского дерьма, как минимум. За его спиной беспокойным волчком крутился Стэнли, который то и дело поправлял воротничок рубашки дрожащими пальцами. Следом на велосипеде подкатил Ричи с извечными пошловатыми шуточками и блестящими из-за стекол очков глазами. Казалось, он был в нервном восторге от сумасшедшей выходки Денбро, Билл, признаться честно, разновидности блеска в чужих глазах (тем более, таких темных, как у Ричи) различал плохо. Да и мысли в тот момент сошлись клином на Багуле и младшем брате. Майк держался чуть в стороне, с явной опаской поглядывал на дом и крепко сжимал в руках пистолет для убоя животных. На поясе у него висела целая лента с запасными патронами. Массивная фигура Бена показалась последней и выглядела при этом самой зловещей в окружающих его сумерках. Конечно, Билл не исключал того варианта, что ему просто показалось от смешанных впечатлений, ведь Бен все еще был сильно на него обижен. Вот только, по какой причине, удалось вспомнить далеко не сразу.       Все они столпились возле него, покрутили в разные стороны, как тряпичную куклу, а затем с гневными криками, в которых проглядывалась недюжинная доля страха, запихали на запасное сидение к Ричи. Более-менее Билл пришел в себя дома у Бена, когда последний, на удивление, заботливо влил в него вторую кружку безвкусного чая, а затем отвесил весьма ощутимый подзатыльник. Затылок пронзило вспышкой резкой боли, и взгляд Билла наконец сфокусировался на тревожных лицах лучших друзей. Он окатил Бена злобным взглядом, автоматически пересчитал ребят и уже открыл рот, чтобы выдать длинную и гневную тираду, как тут же захлопнул его.       Пять.       «Неудачников», если не брать в расчет его самого, было пять. Осознание накрыло чуть позже, когда у Эдди случилась повторная истерика на тему безопасности, профилактики заболеваний и веры в гуманизм. Среди них не было Беверли. Потому, что она уехала к тетке в другой город, потому, что Билл совсем забыл про это в поисках призраков. Потому, что не пришел проводить ее на перрон. Один-единственный, как последняя бесчувственная сволочь, занятый лишь собой и своими проблемами. Боль тонкой иглой кольнула сердце, а стыд залил пунцовым уши и шею. Билл растерянно посмотрел на обеспокоенные лица друзей, наткнулся на выразительный взгляд Эдди, который не сулил ничего хорошего, если он, Билл, сейчас же не объяснит им все. Но разговаривать не хотелось. Не хотелось ничего объяснять, хотелось, чтобы глаза перестало так нестерпимо жечь.       — П-п-п-прост-тите м-меня, р-р-р, — обрубками, но весьма однозначно выдал Билл и почти сразу пристыжено замолчал.       — Билл, в следующий раз ты скажи сразу перед тем, как лезть в логово клоуна. Мы тебе заранее ритуальные услуги закажем и измерим рост с туфлями, а потом я буду утешать твою безутешную мать, — как обычно, в язвительной манере выдал Ричи и громко ойкнул, когда чужой кулак прилетел ему в грудь.       — Заткнись, Ричи! — почти истерично взвизгнул Эд, а затем с новым порывом вдохновения, словно окрыленный подначкой Ричи, налетел на Билла. — Ты с ума сошел?! Снова полезть в колодец?! Мало нам было «Оно»?! Или ты решил почтить его память?! А ведь там сотни, нет, миллиарды микробов! Ты мог зацепиться о ржавый гвоздь и подцепить столбняк! А потом бы тебя ломало на койке до смерти! Стоп! Ты трогал тот колодец, да?! Ты помыл руки с мылом?! Антисептиком их обработал?! А что, если у тебя под ногтями осталась грязь, в которой жила кишечная палочка?! Ты получишь отравление, заразишь всех нас и…и! — Эдди едва не задохнулся под конец речи, то ли от общей впечатлительности, то ли для профилактики, выхватил из кармана бридж ингалятор и порывисто вдохнул пару раз. Взгляд при этом у него был безумный.       — Воу-воу, Эдди, полегче, а не то мне придется утешать еще и твою мамашку, — буркнул Ричи и почти волоком оттащил Эдди от оглушенного столь эмоциональным монологом Билла. — Уверен, мы хорошо развлечемся. Впрочем, как обычно.       — Прекрати шутить про мою маму! — взвился Эдди, недовольно сверкнул почти черными глазами и вырвался из настойчивой хватки Ричи. Впрочем, острота друга и в правду немного поубавила его пыл. Эдди замолчал, гневно раздувая ноздри, и все еще уничтожая Билла и Ричи взглядом, поочередно.       — Он в шоке, дайте ему немного прийти в себя, — относительно спокойно попросил Майк, а затем, чуть подумав, отложил свой пистолет в сторону. Неловко присел напротив Билла и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.       Билл наградил последнего благодарным взглядом и глубоко вздохнул. Рассказ начался лишь спустя полчаса, когда мать Эдди сорвала все телефоны в доме Бена, но, в конце концов, все же разрешила «бедненькому» сыну остаться на ночь у друга под чутким руководством взрослых. Говорил Билл долго, порой путано, постоянно заикаясь через слово. Пришлось начать с мало приятного момента в палате Беверли, который оказался моментом их прощания. По мере получения новых подробностей, Билл видел, как смягчалось круглое лицо Бена, а в его глазах проскальзывал огонек понимания и даже некоторого сочувствия. Когда он дошел до бредовой идеи возвращения в пристанище Пеннивайза, все дружно загалдели, попытались задушить его подушками, а затем опасливо замерли, когда Билл упомянул, что тот самый Багул, пришел на его зов. Сначала в комнате воцарилась пугающая тишина, а затем Ричи выдал очередную глупость про ксенофилию, и в который раз комнатой завладел хаос. В конце Стэн выдал вполне логичное: «Прости, Билл, но нам всем хватило чертового клоуна в прошлый раз. Не буди очередную тварь!»       С тех самых пор на протяжении целого месяца «клуб неудачников» неустанно следил за действиями и перемещениями Билла. К дому Танцующего клоуна его упорно не подпускали, слишком долго находиться одному в районе заброшенных зданий не позволяли и вообще, вели себя крайне навязчиво и раздражительно. Билл не должен был на них злиться, однако по-другому никак не получалось. Он честно вытерпел долгие тридцать суток, помня о словах Багула, — его брату требовалось время на восстановление. Но… разве он недостаточно ждал? Разве не честно вытерпел всю опеку друзей, когда ему не давали самостоятельно ступить даже шаг, запрещая подходить к сливам, к канализационному стоку и другим, по их авторитетному мнению, опасным местам? Разве он не заслужил одного коротенького разговора с родным человеком, в спасение которого так отчаянно верил на протяжении всего этого времени?       Билл тоже считал, что заслужил.       Именно поэтому, сегодня, с наступлением вечера, когда «клуб неудачников» коллективно сопроводит его домой и ослабит свою бдительность до завтра, он выскользнет в дом. Несколько фонарей, целый запас батареек, коробок спичек и парочку свечей Билл уже подготовил, скрупулезно спрятав их под матрац своей кровати. Не хватало, чтобы его стратегический запас обнаружили родители! Лишние глаза и уши ему точно не нужны. Конечно, не лишним было бы незаметно стянуть из аптечки бутыль с валерианой, на тот случай, если зерна предательского страха и паники вновь прорастут у него в душе. Вот только как именно все это провернуть и остаться незамеченным, Билл толком не успел придумать. До дома он доберется на велосипеде, а из комнаты можно вылезти через окно, связав между собой парочку простыней, как в знаменитых триллерах. Вот только… Что делать дальше? Снова срывать связки, пытаясь дождаться отклика? И замерзнуть там, возле колодца, если Багул не придет? Нет… На этот случай Билл уже достал старый, но теплый плед, даже парочку бутербродов успел умыкнуть с кухни рано утром. Черт! Как же ему быть?       — Л-л-ладно, — решительно выдохнул Билл, гипнотизируя невидящим взглядом одного из бездомных котов. — Ч-ч-что-ниб-будь п-п-п-прид-думаю.       Кот одарил его многозначным взглядом в ответ и жалобно мяукнул. Переулок провонял тухлыми консервами. Билл, словно впервые ощутив этот тошнотворный запах, судорожно закрыл нос рукавом серой толстовки и зябко передернул плечами. Сентябрь уже полноправно вступил в свои права, принося с собой первые холодные ветры. Билл поспешно натянул на голову капюшон и, стараясь дышать через рот, повторно залез в рюкзак. Не сразу, но нашарил пакет, куда убрал дурацкую банку, достал контейнер с недоеденной с обеда в школе колбасой. На колбасу коты накинулись охотно, глотали куски, почти не пережевывая и постоянно завывая, если кто-то покушался на чужое. Всего котов было шесть: два — абсолютно черных, с желтыми глазами-бусинками, один — трехцветный с перебитой передней лапой и хвостом, рыжий с нахальной мордой, белый с бурыми пятнами по бокам и пепельный с обожженными усами. В другом конце переулка послышалось зловещее шипение, и из-за мусорных баков вышел тощий черный котяра с белом на правом глазу. Он с почти человеческим прищуром осмотрел компанию других котов и лениво двинулся к ним.       «Почти встреча «неудачников» в полном составе и Багула», — с иронией подумал Билл, застегнул рюкзак и закинул его на одно плечо, покидая мрачный переулок.       Прошедший день в школе дался ему тяжело. Несмотря на то, что банда Бауэрса исчезла, нахальные девчонки на какое-то время потеряли девочку для битья, а новую подыскать еще не успели, уроки прошли в напряжении. Друзья то и дело косились в его сторону, словно что-то подозревали, но на переменах не заговаривали о Багуле, Пеннивайзе и дурацком колодце. Позже ребята, уже привычно сопроводили его до дома, торжественно вручили отцу на поруки, а когда исчезли с горизонта, Билл пришел к котам. Впрочем, их встреча была даже более, чем символичной. Все должно было пройти успешно, решил для себя Денбро, когда вернулся в комнату, и принялся старательно вязать узлы на краях простыней.       На самом деле, Билл до сих пор не мог понять, что это за сущность такая — Багул? Откуда он взялся и какие цели преследовал с самого начала? Испытывал ли он голод, как Танцующий клоун? Нужно ли ему убивать невинных людей? Почему он вообще появился в Дерри, причем почти в одно и то же время, когда замкнулся еще один круг Пеннивайза? Почему они столкнулись? Зачем Багул рисковал своей жизнью, чтобы уничтожить этого мерзкого монстра? Зачем ему были нужны (как понял сам Денбро) души? Почему его окружали призраки? Кем были все эти ребята? Как он смог так легко оживить душу Джорджи? Зачем он утянул во все это мерзавца Генри? Почему не убил их, в конце концов, а даже спас его, когда последняя надежда уже успела угаснуть? Почему помог Беверли очнуться от влияния призрачного мира? Зачем? Зачем? Зачем?       Сплошные вопросы… И, как обычно бывало, ни одного толкового ответа на них, лишь одни неподтвержденные догадки и теории. И, все еще ни одного упоминания о Багуле. Билл с досадой скрипнул зубами, — порой эта неуловимость безумно злила. Нельзя что ли было наследить в истории, как это с огромным удовольствием и размахом сделал Пеннивайз?       «О чем я вообще думаю? — одернул себя Билл и с силой вцепился непослушными пальцами в черные волосы, принимаясь оттягивать их. — Радуйся, что вообще пережил вторую встречу с ним. Ведь, если подумать, Багул — это ведь не детская страшилка, а вполне реальная темная тварь с неясными мотивами. Он бы мог съесть меня, как Пеннивайз, и не моргнуть и глазом! Один, кстати, у него был с бельмом, вроде…»       Билл беспокойно свернул плед в неаккуратный квадрат и с трудом запихал его в пустой рюкзак, на одно которого предварительно сгрузил свечи и спички. Он проверил все фонарики, засунул в боковой карман бутерброды и со всего размаху плюхнулся на кровать. Ожидание убивало его и заставляло думать всякие ужасы. Хотя… С другой стороны, Багул ведь не предпринял никакой попытки убить или покалечить его, верно? Может, все не так уж и плохо? В конце концов, в жизни случаются не только черные полосы. А последняя как раз пошла на убыль. В конце концов, даже если Багул решит поглотить его, то он, по крайней мере, сможет снова быть с Джорджи.       Сможет снова присматривать за ним, как в старые-добрые времена, сможет пускать с ним кораблики без риска заболеть, сможет… извиниться. За все.       Последняя мысль принесла ему немного радости и успокоения; он делает это все не зря.       …Биллу снилась Беверли. Они шли по центральной улице Дерри, нежно держась за руки и смущенно улыбаясь друг другу. На ней было красивое лазурное платье до колена и легкие босоножки; рыжие волосы трепал летний ветерок, а глаза, полные живого и счастливого блеска, светились. Ладонь у Беви теплая и немного шершавая, словно от физической работы, а, если провести пальцами, то можно было отчетливо ощутить едва затянувшийся шрам, связавший их обещанием. Шрам, который Билл планировал оставить на руке каждого «неудачника», но тот так и не успел появиться на их ладонях. К сожалению. Но во сне Билл не помнил об этом. Ему было тепло и приятно находиться рядом с Беверли. Щеки горели огнем под ее внимательным взглядом, сердце отбивало в груди суетливую чечетку, а руки предательски потели. Там он не заикался, не глотал слоги, говорил четко и быстро, там он мог любить Беверли столько, сколько ему хотелось. Взаимно любить ее…       Город пестрел разноцветными гирляндами в преддверии ярмарки, прилавки ломились от многочисленных сувениров и символической одежды. Совсем неподалеку жарили барбекю, и от умопомрачительного запаха мяса у Билла скапливалась во рту слюна. Еще дальше румянились сдобные булочки и хлеб, блестели обертками конфеты и вафли, полноватые женщины в грязных передниках продавали живые цветы. Между лавочками суетливо семенил фотограф с камерой наперевес, восторгались и смеялись маленькие дети, тайком покуривали подростки и переговаривались туристы.       Билл и Беверли уверенно лавировали в людском потоке, пока Билла внезапно не задели. Он неловко покачнулся и едва не встретил носом асфальт, однако все же смог устоять на ногах. Грубо чертыхнувшись сквозь зубы в лучших традициях Ричи, он поднял взгляд, и его тут же сковал иррациональный страх. Перед ним завис обычный ярко-красный шар на тонкой ниточке. Такие обычно часто раздавали на подобных мероприятиях уличные клоуны. Однако конкретно в этом шаре было что-то зловещее и отталкивающее. Невольно возникало ощущение дежавю, причем весьма далекое от приятного. За этим шаром скрывалось что-то отвратительное, то, что раз и навсегда повернуло его жизнь…       — Привет, Билли, — тонким, весьма знакомым голосом поздоровались с ним из-за спины. — Почему ты так долго шел? — со слезами спросили сзади. Глаза у Билла уже знакомо зажгло, а тошнота стремительно подкатила к горлу. Интуиция упрямо твердила ему не оборачиваться, несмотря ни на что. — Билли, почему ты не оборачиваешься? — еще более жалобно и слезливо. — Почему ты убил меня, Билл?! — металлически взвизгнули за спиной, и Билл почувствовал, как громко клацнули ряды мелких и острых, как бритва, зубов.       Шарик лопнул. И Билл закричал.       …Он подскочил на кровати в мокром поту, задыхаясь от раздирающего чувства паники и ненависти к хихикающему монстру. Глаза застилал туман, комната плыла искаженными пятнами в желтом свете люстры, которую он специально оставил включенной на ночь. Билл чувствовал, что его била крупная дрожь, а сам он несдержанно всхлипывал.       Дверь в комнату распахнулась слишком неожиданно, и Билл снова вскрикнул, принялся нервно отползать к противоположному концу кровати, бешено перебирая руками, в то время, как непонятное серое пятно неумолимо приближалось.       — Билли, боже, милый, это же я, — ласковым женским голосом позвали его, а затем протянули вполне человеческие руки. — Тебе снова приснился кошмар. Это был всего лишь кошмар, — Билл сморгнул пелену слез и наконец разглядел испуганную, такую же растрепанную после сна мать. Какое-то время он глядел на нее с подозрением, словно дожидаясь, когда Пеннивайзу надоест играть с ним в глупые игры, а затем, когда протянутые руки не превратились в когтистые лапы спустя мучительно долгую минуту, подался навстречу.       «Прости, Джорджи, — с глухой болью подумал Билл, — не в этот раз».