Позвольте Вас любить

      Художник — творец прекрасного. Раскрыть творение и скрыть творца — вот в чем предназначение искусства. *       В студии, наполненной ярким солнечным светом, который равномерно ложился на предметы интерьера, витал стойкий аромат красок. Лидия Алексеевна уже давно смирилась как с постоянным неприятным запахом, который распространялся на всю квартиру, так и с увлечением сына. Женщина считала, что рисование и профессия «художник» в целом не представляют из себя ничего сносного, и это — лишь пустая трата времени, но Арсений был непреклонен.       — Это моя жизнь, и вы, матушка, не имеете права в нее вмешиваться! — как-то в сердцах сказал Арсений, чем очень задел мать. Она долго еще ходила с этой мыслью, каждый раз тихо проговаривая ее себе под нос. В конце концов Лидия Алексеевна согласилась на то, чтобы ее сын занимался тем, что ему нравится, «только бы в нигилисты не подался».       Арсений рисовал много. Его комната постоянно была заполнена холстами с набросками, законченными портретами и пустыми листами. И каждый раз, когда мать хотела хоть немного убрать ужасный беспорядок в комнате сына, тот выпроваживал женщину, говоря, что хаос помогает ему настроиться на работу.       Со сном у Арсения было тоже все плохо. Почти каждую ночь юноша просыпался от того, что в его голове вновь рождался образ незнакомки или незнакомца. Молодой и импульсивный парень легко мог встать в три часа ночи и пойти гулять по городу в поисках вдохновения. Он мог писать портреты месяцами, не отходя от холста ни на секунду. Рисование и искусство стали для него своеобразной одержимостью. Лидия Алексеевна даже обращалась к священнику, когда ее сын неделю не выходил из комнаты, рисуя портрет госпожи. Он буквально был подчинен своему творчеству, и женщина часто сравнивала это с чем-то дьявольским.       За свои старания и за испорченное здоровье Арсений получал гроши. Его выручки едва ли хватало на покупку новых кистей и красок, которые кончались и приходили в негодность стремительнее, чем у художника появлялись лишние деньги. Мать, конечно же, не одобряла такой образ жизни и не понимала, что она упустила в воспитании Сени.       — Ох, матушка! Знали бы вы ради чего я работаю! Искусство! Вы никогда не понимали этого.       — Всякое искусство бесполезно **, — твердила каждый раз Лидия Алексеевна. Но ее упрямый сын мог часами спорить с матерью об этом. Только когда юноше исполнилось девятнадцать, мать поняла, что перевоспитать парня у нее не получится.       Художники, пожалуй, странны. Таким был Попов Арсений, только в десять раз страннее.       Художники, пожалуй, меланхоличны. Арсений мог днями ни с кем не разговаривать, запираясь в своей комнате, закрывая при этом все окна, чтобы ни один лучик света не проникал внутрь.       Художники, пожалуй, социопатичны. Арсений не любил разговаривать со своими натурщиками или натурщицами. Это могли быть дамы из светского общества или графы с большой родословной. Попова это не волновало, ведь он видел в них лишь внешнюю красоту, лишь оболочку, которую он мог перенести на холст.       Художники — это не просто люди с кистями в руках. Это целый мир, который обычный человек примет за безумие и сумасшествие. Это мир, где над всем властвует искусство, и ты обязан отдать свою душу за это.       — Арсений! — грозный голос Лидии Алексеевны раздался в комнате, отражаясь от тусклых стен. В помещении горели две свечи, отчего освещались лишь некоторые детали интерьера. Лицо женщины было наполовину в тени и из-за этого казалось еще более грозным. Женщина кусала внутреннюю сторону щеки, надеясь, что сын все же соизволит ответить.       — Арсений, — уже более спокойно, но с холодом в голосе повторила Лидия. Тот все также не отвечал, но женщина прекрасно знала, что юноша в своей комнате. Она громко выдохнула, пытаясь успокоиться и не перейти на крик. Лидия Алексеевна была довольно спокойной и снисходительной женщиной, но порой Арсений был невыносим. «Тебе нужно скорее жениться!», — часто говорила парню мать. Она искреннее верила, что брак «спасет» его от никому ненужного искусства и заставит задуматься о реальных вещах, о семье, в конце концов.       — Если ты сейчас же не выйдешь, я сожгу все твои холсты, пока ты будешь спать.       Тем временем Арсений в своей комнате вырисовывал тонкой кистью пальчики очередной незнакомки, пришедшей к нему во сне. Он всегда пытался сделать все идеально. Прорисовать каждую венку под тонкой кожей, каждую морщинку около глаз, каждую трещинку на губах. Арсений был истинным перфекционистом.       Парень в очередной раз вздохнул, вновь услышав крик матери за стеной. Он отложил кисти и палитру на грязный стол, поднимаясь с табурета. Проведя рукой по волосам, оставляя на них след краски, юноша направился к матери.       — Почему ты не отозвался с первого раза? — с ледяным спокойствием спросила мать, смотря на сына. Женщина сидела в кресле-качалке, чуть покачиваясь, не отрывая взгляда серых глаз от сына.       — Я был занят.       — Твое рисование тебе важнее матери?       — Не начинайте, матушка. Что вы хотели? — парень посмотрел на женщину уставшим взглядом, потирая подбородок, вновь оставляя краску на коже. Это был повседневный вид юноши. Почти вся его одежда уже давно не отстирывалась от акварели, а волосы постоянно были окрашены, ведь Арсений имел странную привычку проводить по ним рукой, зачесывая назад.       — Подойди ко мне, Арс, — парень нахмурился, ведь его мать была довольно строгой женщиной (хоть и имела ледяное спокойствие) и крайне редко использовала сокращение его имени. Арсений подошел к матери, садясь напротив нее на пол. Женщина провела по смольным волосам, улыбаясь уголками губ.       — Ты же знаешь, что я желаю тебе только добра? — парень неуверенно кивнул, не понимая, к чему ведет мама, — я знаю, что ты у меня очень талантливый. И это, к счастью, знают и остальные. Арсений, я предугадываю твою реакцию на мое предложение, но дослушай. Ты же помнишь госпожу Верницкую?       — Еще бы, — поморщился парень, вспоминая эту неприятную женщину, которая знатно попортила жизнь бедному художнику. Ее муж — знаменитый критик. И как-то она рассказала ему про Арсения (который всего лишь отказался рисовать ее величество госпожу), так тот написал ужасный отзыв о художнике и об его творчестве в целом.       — Так вот. Я видела ее около трех дней назад.       — И что? Она опять хочет пожаловаться своему мужу?       — Не пререкайся, — строго сказала Лидия, — она хочет извиниться.       — Верницкая? Извиниться? Вы что-то путаете, матушка.       — Госпожа сказала, что очень хочет портрет от тебя и заплатит кругленькую сумму за него.       Парень сжал губы, понимая, что мать интересуют лишь деньги. Да, их семья всегда была далеко не богатая, но после смерти отца Арсения — Сергея, Лидия просто помешалась на достатке. Она не замечала ничего и никого вокруг. Главной ее целью была прибыль, каким способом она бы не досталась. Вот и сейчас мать хотела заставить сына рисовать того, кого он ненавидит всей душой. А ведь рисование — это искусство и оно должно литься из души!       — Я не буду делать этого.       — Будешь, — грубо отрезала мать.       — Я сказал, что не буду — значит не буду, — парень поднялся с колен, сверля взглядом женщину.       — Арсений, что ты себе позволяешь! — мать резко встала с кресла, отчего с ее худых плеч упала серая шаль, — я и так стараюсь принести лишний достаток в дом, практически собираю его по копеечкам! А сейчас госпожа дает тебе такую возможность, а ты отказываешься! Я не потерплю этого!       Разговор явно переходил на высокие тона, что не нравилось обоим. Арсений выдохнул, поджимая губы, чтобы не сболтнуть лишнего. Он очень любил свою мать, безусловно, но порой она переходила грань.       —  Ты нарисуешь портрет госпожи Верницкой. Разговор окончен. Она придет завтра в полдень, приберись в комнате.

***

      Кончик кисточки из конского волоса касался холста, вырисовывая детали. Кисть шла плавно и точно, с каждой секундой добавляя новый завиток. Рука художника была тверда: он точно знал, что делает. Однако, несмотря на все это, Арсений рисовал с неким отвращением и злобой. Он привык изображать на холсте того, кто ему нравится, в чью красоту он влюблен. Это, к сожалению, совершенно другой случай. Госпожа сидела напротив художника, приторно позируя, показывая свои слегка кривоватые зубы.       — Татьяна Андреевна, не хотите ли чаю? Не дует ли вам из окна? Может быть принести подушку? — никак не унималась Лидия Алексеевна, пытаясь как можно больше угодить госпоже.       — Не беспокойтесь, все в порядке. Арсений, получается ли красиво?       — Всенепременно, — холодно ответил юноша, даже не переводя взгляда на женщину. Мать шикнула на сына, пытаясь заставить его таким образом быть милей с госпожой. Но Арсений лишь выпроводил матушку из комнаты, возвращаясь к написанию портрета. Юноша умело смешивал цвета, получая тот, что ближе всего к коже Татьяны. Обычно парень рисовал румянец на щеках женщин, улыбаясь, сейчас же он был мрачнее тучи. Обычно Арс вырисовывал радужку глаз с замиранием сердца, однако сейчас он делал это практически на автомате. Рисование не доставляло ему никакого удовольствия, и это был однозначно нонсенс.       Портрет был нарисован за три с половиной часа. За это время Арсений произнес не более десяти слов, отвечая односложно и сухо. Госпожа же была просто в восторге от работы художника, называя его гением.       — Это великолепно, Арсений! Вы удивительный художник и мастер своего дела! — восклицала Татьяна Андреевна, смотря на точного своего двойника на холсте.       — Я рад, что вам понравилось, — холодно и тихо ответил Попов, убирая кисти в замасленные чехлы и протирая пальцы от краски грязной тряпкой. Лица его не коснулась ни одна эмоция, парень хотел поскорее закончить разговор с госпожой.       — Знаете что, Арсений, — парня передергивало каждый раз, когда женщина называла его по имени, неприятно протягивая букву «р», — вы прекрасно постарались, и я просто обязана вас отблагодарить.       — Суммы, которую вы отдали мне, более чем достаточно.       — Нет! Этого совершенно недостаточно! — женщина вскочила, придерживая юбку пышного платья, — я приглашаю вас к себе! Я праздную именины через три дня и устраиваю бал. Для меня будет честью, если вы придете.       — Он придет, Татьяна Андреевна. Вы так добры к нам! — ответила Лидия Алексеевна за сына, стоя на пороге. Женщина натянуто улыбалась, часто кивая.

***

      Это было обычное утро, когда госпожа сидела в своей комнате, прикалывая к платью дорогую брошь и смотрясь в зеркало, левее которого, кстати, уже висел портрет с подписью Попова снизу. В комнате на секунду воцарилось гробовое молчание. Дом Татьяны Андреевны будто замер на мгновение. Несколько пар глаз, включая госпожу, устремились на порог, на котором стоял молодой человек в военной форме. Юноша, лет двадцати пяти, ярко улыбался, а его зеленые глаза были наполнены искренним счастьем.       — Сынок… — прошептала женщина с дрожью в голосе и тут же бросилась на шею к парню, — сынок… Господи, благослови… сынок…       — Довольно, матушка. Да что же вы это, — улыбался юноша, обнимая спину женщины.       Тот парень был сыном Татьяны Андреевны — Антоном. Он ушел в армию, когда ему исполнилось восемнадцать. С того времени он не видел ни матери, ни отца, потому что юношу тут же отправили на Кавказ. В военных действиях Антон стал настоящим мужчиной, и теперь уже и мама не узнавала того Тошеньку, которого вырастила.       — Почему ты…? Как же так? Ты же…       — Успокойтесь, — тепло сказал сын, сажая мать на стул, — вы только не волнуйтесь. Я получил небольшое ранение, и меня отправили подлечиться домой на три месяца.       Парень и вправду немного хромал на левую ногу, однако пытался скрыть это. Боли от ранения донимали его ночами, иногда он даже кричал во сне, но за время военных действий Антон научился скрывать боль.       — Что за ранение? — женщина в ужасе закрыла рот рукой. Из ее глаз уже давно лились слезы, которые скорее всего были от счастья.       — Ничего страшного, матушка. Нога. Мне уже намного лучше, — улыбнулся Антон, показывая идеальный ряд белых зубов, — как вы тут? Как отец?       — Мы в полном порядке. Отец все так же пишет рецензии, его популярность как критика растет. Мы живем в достатке. Теперь еще и Антон наш приехал! Ох!       — Я видел заголовки некоторых газет.       — Да, имя Андрей Шастун теперь как никогда известно в Петербурге.       — Как и Татьяна Верницкая, мам, — тихо сказал Антон, смотря в глаза матери, — до сих пор задаюсь вопросом, почему ты не берешь фамилию папы, а ходишь под псевдонимом.       — Репутация, Антош, — женщина гладила русые волосы сына и не могла налюбоваться на своего орла, который только недавно был лишь птенчиком.       — Ах! — осенило Татьяну, и она вздохнула полной грудью, — я же устраиваю бал через три дня! Мы можем посвятить его возвращению моего сына!       — Матушка, вы знаете, что я не люблю все эти балы!       — Это не обсуждается, Антон!       — По какому поводу крики? — раздался грубый мужской голос где-то в коридоре, а после в проеме комнаты появилась макушка.       — Отец… — прошептал юноша, поднимаясь.

***

      Для полного погружения советую вам включить классику. Вальс к драме «Маскарад» — А. Хачатурян. Вальс цветов из балета «Щелкунчик» — П.И. Чайковский. Венский вальс — Г. Свиридов. Мазурка №5 B-dur — Ф. Шопен.       Огромная зала с высоким потолком буквально гремела от музыки и торжественности. Расписанные золотом стены и несколько колонн по периметру выглядели дорого, богато, роскошно. На красивом потолке, сделанном под арку, висели шикарные люстры, которые светились от чистоты. В некоторых углах стояли цветы, которые источали прекрасный запах, и в зале не было дамы, которая бы не сказала чего-нибудь лестного об этих растениях. Во главе зала сидел оркестр, который неустанно наигрывал торжественные вальсы, быстрые польки и танцевальные полонезы. Гости уже начали собираться, но приходить в точно назначенное время было дурным тоном, а потому все уважаемые дамы и господа являлись на бал лишь спустя час после указанного времени. В зале стоял шум дорогих платьев, которые тянулись за своими владельцами широким водопадом переливающихся тканей. В тонких изящных ручках дам был веер, ветерок от которого развевал выпавший локон волос. Мужчины выглядели не хуже женщин: черный фрак, белоснежная сорочка под ним и перчатки. К лацкану фрака каждого кавалера прикреплялась бутоньерка.       Татьяна Андреевна стояла около входа в зал, приветствуя все новых и новых гостей искренней улыбкой. Мужчины целовали ее тонкую кисть, убирая одну руку за спину. Она грациозно кивала им головой, тут же скрывая улыбку за роскошным веером под цвет платья. Муж Татьяны, Андрей, так же стоял рядом с женой, приветствуя всех, кто пришел на бал. Супруги были довольно доброжелательны ко всем и приглашали проходить в залу, предлагали прохладительные напитки и обещали скоро начинать торжество. Единственный, кто не был так счастлив празднику — Антон. Он, конечно же, улыбался дамам, которые, кстати говоря, были без ума от молодого офицера, приветствовал статных мужчин кивком и рукопожатием.       — Антон Андреевич, мы так рады видеть вас! — твердили молодые дамы, скрывая смущенный взгляд за веером.       Чего таить, юноша и вправду выглядел сегодня просто бесподобно. Он надел торжественный мундир, гладко выбрил щеки и обул лакированные сапоги.       — Я тоже рад видеть вас здесь, мадам, — вежливо отвечал Антон, раскланиваясь перед девушками. Он несомненно сегодня пригласит кого-нибудь на мазурку или вальс, ведь все так прелестны сегодня.       — Господа! — торжественно повысила голос хозяйка бала, улыбаясь, — сегодня я посвящаю этот бал не только моим именинам, но и возвращению моего сына Антона!       Все гости начали аплодировать, приковывая свое внимание к молодому офицеру, который ярко улыбался, кивком благодаря всех, кто пришел.       — Я бы хотела начать с вальса, если вы не против! Да начнется веселье! — с этими словами оркестр начал отбивать ритм вальса, а все гости уже выстраиваться парами, но все это торжество прервалось, когда двери залы открылись вновь, хотя вроде бы гости уже были на месте. Абсолютно все люди в помещение устремили свой взгляд на вошедшего.       — Ах! — воскликнула Татьяна Андреевна, расплываясь в улыбке, — Арсений! Я не верила, что вы придете! Мы так рады вам, прошу!       Юноша, одетый в черный фрак, за который его мать отдала почти все деньги от госпожи, неловко прошел в зал. Сегодня он действительно выглядел благородно: в его волосах не было краски, одежда была чистой и приличной, а на ногах красовались лакированные туфли.       — Проходите же, проходите! — женщина взяла юношу за локоть, — господа, прошу вашего внимания! Арсений Попов — великий художник нашего времени, который сделал мне большую услугу! Мой портрет, написанный его рукой, просто прелестен!       Гости чуть оживились, видимо обсуждая художника. Сам же Арсений бегал глазами по толпе, сам не зная чего ища.       — Прошу вас, Арсений! Подарите мне первый вальс!       — Конечно, Татьяна Андреевна. Только если ваш супруг не против, — аккуратно сказал брюнет, косясь на высокого мужчину, который, однако, кивнул, разрешая танец со своей женой.       Музыка вновь загрохотала, и началось торжество. Пары умело танцевали заводной вальс, подолы платьев девушек развевались, то закручиваясь вокруг ножек, то создавая пышный круг вокруг тонкой талии. Арсений услужливо танцевал с женщиной, смотря ей в глаза. Он искусственно улыбался, искусственно радовался празднику, искусственно поцеловал тонкие пальцы Татьяны в конце танца.       Зеленые глаза в этот момент с прищуром смотрели на брюнета, пытаясь понять, почему его мать так сильно уделяет внимание этому молодому человеку. Арсений не замечал офицера, потому что девушки явно были заинтересованы молодым, да еще и довольно симпатичным, художником. Девушки вынуждали его на разговоры, танцы, а некоторые даже хотели портрет от юноши. Начало вечера было очень суетное. Попов явно не ожидал такого внимания к своей персоне. Он привык быть один, быть в стороне от своих творений, быть инкогнито. К счастью, Арсению удалось на несколько минут вырваться из светского общества и наконец осмотреть дам и кавалеров.       Приторность. Кругом одна приторность и искусственность.       Арсений не находил ни одного запоминающегося лица. Все эти дамы были слишком кукольными и ненастоящими, вылетающими из головы через минуту. Все эти мужчины были однотипными и сливались в одно единое целое. Светское общество, однако, очень скучное и…       Зеленые глаза вдруг встретились с голубыми.       Брюнет слегка прищурился, кивая в знак приветствия молодому человеку, стоящему в противоположном углу. Юноша также ответил кивком, а его губ слегка коснулась улыбка. Арсений пробежал по лицу парня глазами, пытаясь понять, чем именно он отличается от других.       Все мысли художника резко унесла заводная полька.       Все мысли офицера резко унесла заводная полька.       Их мысли разлетелись по залу, наполненному музыкой, собрались где-то на потолке и распались, разлетаясь по воздуху.       Их мысли разбились так же быстро, как и зародились.       Но каждый кусочек сознания хранит в себе абсолютно все, о чем вы хоть когда-нибудь задумывались.