Позвольте Вас любить

      Однообразный и безумный, Как вихорь жизни молодой, Кружится вальса вихорь шумный, Чета мелькает за четой.       Время уже давно переваливало за полночь, однако гости даже не думали о том, чтобы разъезжаться по домам. Бал был в самом разгаре: пышные юбки платьев дам не переставали шуршать, кружась за своими владелицами по залу, прически уже не имели той свежести и ухоженности, а лица девушек стали слегка красными от танцев. В зале все чаще стали звучать быстрые польки и полонезы, нежели спокойные вальсы. Хозяева были явно довольны торжеством. Собрать столько гостей и сделать так, чтобы ни один из них не уехал раньше положенного, мог не каждый в Петербурге, и супругам удалось привлечь внимание каждого находящегося здесь.       Арсений был неспокоен в тот вечер. Его тревожили его собственные мысли, метавшиеся в его голове. Что-то странное и волнительное разрасталось в груди парня, упираясь в ребра. Однако на вид юноша был абсолютно спокоен: натянуто улыбался дамам и приглашал на танцы из вежливости некоторых. Все это общество казалось ему таким фальшивым, что отсюда хотелось скорее убежать, закрыться в своей комнате, достать холст и рисовать. Эти светские собрания были явно не для художника, он предпочитал быть в одиночестве, наедине с самим собой и своими мыслями.       — Что же вы не танцуете, Арсений? — женский голос раздался откуда-то сзади, и парень развернулся. Позади него сидела молодая девушка в голубом платье. Она смотрела на Арсения с опаской, обмахивая свое бледное лицо веером. На ее руках были тонкие перчатки из шелка, которые подчеркивали изящные пальчики. Девушка теребила платье, дожидаясь ответа от рассматривающего ее юноши.       — Только не смейте говорить, что вы устали. Вы соврете, — продолжила девушка, потому что молчание явно затягивалось.       — Нет. Я не устал. Я просто, видите ли…       — Елизавета Павловна, — перебила девушка Арсения, протягивая ему руку.       — Арсений Сергеевич Попов, — парень взял руку дамы, чуть касаясь губами ткани перчатки. От нее приятно пахло французскими духами и застенчивостью. Губ Лизы коснулась легкая улыбка, которую она поспешила скрыть, опустив голову.       — Так вы, Арсений Сергеевич, и есть тот самый знаменитый художник?       — Что вы, Елизавета Павловна, какой же я знаменитый, — юноша убрал руки за спину, стоя перед дамой. Он рассматривал черты ее лица, пытаясь уцепиться за что-то, — я всего лишь обычный художник.       — Обычные художники вряд ли попадают на такие балы, — с каждой секундой Арсений понимал, что лицо ее было ничем не примечательно: тонкие, слегка потрескавшиеся губы, бледная кожа щек, без какого-либо намека на румяна, маленькие зеленые глаза и чуть заметные дугообразные брови. Таких женщин Арсений рисовал десятки.       — То, что я нарисовал портрет Татьяны Андреевны не делает меня знаменитым.       — Вы хотели бы быть знаменитым? — она сверкнула своими зелеными глазами, моргая несколько раз подряд.       — Меня устраивает мое положение, если вы об этом.       — Что ж… Могли бы вы нарисовать мой портрет, к примеру?       — Могу ли я пригласить вас на танец? — поскорее решил перевести тему Арсений, потому что рисовать людей, которые совершенно его не вдохновляли, он просто больше не мог. Юноша подал руку даме, ожидая ее реакции, чуть наклоняясь перед ней.       — Пожалуй, — Елизавета Павловна медленно встала, расправляя платье, вкладывая руку в протянутую Арсением. Зал наполнился звуками мазурки. Пары выстроились в ряды, дожидаясь начала танца. Дамы шли плавно, грациозно, изящно, скользя и бегая по паркету. Кавалеры проявляли активность, делая прыжки. Помещение заполнилось постукиванием каблуков, которые точно отбивали ритм мазурки.       Мазурка раздалась. Бывало, Когда гремел мазурки гром, В огромной зале все дрожало, Паркет трещал под каблуком, Тряслися, дребезжали рамы, Теперь не то: и мы, как дамы, Скользим по лаковым доскам       Арсений танцевал умело, резво, не выделяясь среди других кавалеров. Зеленые глаза напротив требовали ответа, настойчиво вглядываясь в голубые. Юноша ненадолго отводил взгляд, делая вид, что занят танцем. Неловкость, которая присутствовала между парой, давила на парня, что так аккуратно держал лебединую талию Елизаветы Павловны.       — Вы слишком задумчивы, Арсений Сергеевич, — подала голос девушка, скользя по паркету вокруг кавалера.       — А вы очень наблюдательны, однако, — как ни странно, искренне улыбнулся Арсений, перехватывая тонкое запястье девушки.       Больше они не обмолвились ни словом до конца танца. Елизавета казалась художнику довольно милой и даже, возможно, красивой по меркам нынешнего общества, однако он не находил в ней чего-то того, что бы зацепило его, заставило сердце биться чаще, а голову работать, вырисовывая разные позы девушки на холсте.       — Не могли бы вы проводить меня вот сюда, — Елизавета Павловна указала на противоположный угол, когда танец завершился, и кавалеры начали провожать дам к местам. Девушка ухватилась за согнутый локоть Арсения, следуя к нужному месту.       — Благодарю вас, что подарили мне этот танец, Елизавета Павловна. Вы оказали мне милость, — парень усадил даму на стул с красивой резной спинкой, опять целуя изящную руку Лизы, отпуская ее.       Арсений отошел от девушки, думая, что он может докучать своим присутствием. Ему стоило бы перестать так много думать и отложить все свои мысли на потом.       Парень проходил мимо светских дам и кавалеров, пытаясь найти место, чтобы удобно там расположиться и наблюдать за действием в зале. Чуть поодаль было свободное и прекрасное для наблюдения место. Именно туда и подался Арсений, но вот только его тут же остановили зеленые глаза, на которые он наткнулся. Взгляды двух молодых людей вновь встретились.       Арсений почему-то сразу почувствовал, что краснеет, в то время как юноша напротив был абсолютно невозмутим и даже с интересом разглядывал Попова. В голове у художника сразу проскочила мысль о том, что парень напротив настолько обаятельный, что если бы он поддался его очарованию, то его личность поглотила бы Арсения целиком — всю его душу и даже его искусство.       Художник не отрывал взгляда. «Да, этот юноша и в самом деле поразительно красив», — думал он, нагло любуясь его зелеными глазами, золотистыми короткими волосами и изящным рисунком алых губ. Его лицо сразу внушило Арсению доверие. В нем чувствовалась искренность и чистота юношеской души.       — Добрый вечер, — тонкая линия губ зашевелилась, однако Попов был настолько заворожен молодым человеком, что не услышал его слова. Антон был явно удивлен такому вниманию от художника, которого представила его мать в начале бала.       — Антон! Подойди сюда, милый! — мягкий, но с капелькой строгости голос Татьяны Андреевны вмиг разрушил всю ту атмосферу, которая на секунду воцарились между юношами. Шастун сглотнул, смотря на парня. Он хотел что-то сказать, но не решился и поспешил удалиться, быстрым шагом направляясь к матери, которая хотела его представить очередным гостям.       Их взгляды были прикованы друг к другу не более пяти секунд, однако за это время Арсений почувствовал такой спектр эмоций, какой не чувствовал уже давно. Зеленоглазый парень был настолько открыт и чист, что Попов будто заглянул в самое сердце через зеркало души.       Он нашел.       Вот тот человек, которого так искал Арсений среди светских львиц и самодовольных кавалеров.       Тот самый, который выделяется из толпы.       Художник вышел из транса не скоро. Он все же дошел до места, куда направлялся сначала, однако его голова была тяжела от мыслей, а взгляд затуманен. Руки Арсения сразу же потребовали карандаш, чтобы зарисовать чудесного юношу, но проблема все же была. Попов смотрел на парня очень мало времени, и этого явно не хватило, чтобы запомнить черты его лица. Он помнит только глаза. Такие манящие и глубокие глаза. Они были такого же цвета, что и у Елизаветы Петровны, однако колоссально отличались. Безжизненные маленькие глаза девушки были несравнимы с глубокими и выразительными юноши. Одинаковый цвет, но абсолютно разные эмоции и чувства от нахождения рядом с этим человеком.       В тот вечер Арсению так и не удалось познакомиться с прекрасным юношей, который теперь занимал все мысли художника. Возможно, кто-нибудь скажет, что художники влюбчивы и легкомысленны. И они окажутся правы в какой-то мере. Арсений мог влюбляться в разных людей независимо от пола, возраста и положения в обществе. Вы скажете, что это нельзя назвать любовью? Вероятно, вы вновь окажетесь правы, но для Арсения эти люди были настоящей влюбленностью, они были частью его жизни, частью его искусства. Художники могут влюбляться миллионы раз, однако каждая любовь имеет свою историю и свой отпечаток в сердце творца. Свой портрет.       Арсений пришел домой, когда мать сидела в кресле-качалке, чуть наклонив голову набок, держа в руках пряжу, так и не дождавшись возвращения сына. Женщина тихо посапывала, чуть приоткрыв рот. Арсений решил не будить матушку, поэтому тихо прошел в свою комнату, закрывая за собой дверь. Парень шумно выдохнул, как только остался наедине со своими мыслями. Он стянул с себя неудобную одежду, оставаясь лишь в расстегнутой до половины сорочке и брюках. В комнате было прохладно, видимо, матушка вновь открыла окно, чтобы проветрить застоявшийся запах краски. Вместе с ним из комнаты выветрилась и вся атмосфера художника, которая создается в процессе рисования. Это сложно описать, если вы не занимаетесь рисованием. Та атмосфера, которая царит в воздухе, буквально заполняет вас изнутри. Запах искусства, запах творчества — вот что дает силы для нового рывка! Арсению не нужны музы или пафосное слово «вдохновение», которое часто используют только ленивые. Все, что ему нужно — лежит в его сердце. И именно сейчас оно билось с удвоенной скоростью, потому что в голове Арсения все еще четко прорисовывались зеленые глаза.       Парень начал разгребать холсты, лежавшие на полу, в попытках найти чистый, ведь почти все они были в каких-либо зарисовках и набросках. Наконец взяв нужный лист, художник быстро прикрепил его на мольберт, выкидывая висевший там ранее портрет куда-то себе за спину. Сейчас его не интересовал никто другой, кроме прекрасного незнакомца, которого он встретил на балу.       Антон.       Пронесся голос Татьяны Андреевны в голове у Арсения. Антон, Антон, Антон… Художник, как в бреду, повторял имя, судорожно ища карандаш, шаря по столу руками. Как только грифель карандаша коснулся белой бумаги, Арсения будто пробило током. Он забыл прекрасный образ! Дыхание юноши ускорилось, а карандаш стал выскальзывать из потных рук.       — Антон, Антон, Антон… — парень бродил по комнате, не зная с чего начать. Арсению везде мерещились зеленые глаза и алые губы. Мерещились острые скулы и тонкий нос. Светлые волосы и отросшая челка. Образ будто раздробился в голове художника, и тот никак не мог собрать его.       В ту ночь Арсений не спал. Он изрисовал все чистые холсты, но каждый раз с гневом сминал их, не дорисовывая. К утру по всей комнате были разбросаны скомканные листы, среди которых сидел бедный художник, опустивший уставшее лицо в холодные руки.       Вот так, помня все детали до мельчайших подробностей, Арсений первый раз за всю свою карьеру не смог нарисовать портрет.       Вот так Арсений понял — это начало чего-то нового.

***

      — Матушка, — спросил Антон за завтраком. Семья сидела в просторной столовой с живописью на стенах и широкими окнами, отчего все помещение было залито ярким солнечным светом.       — Да? — женщина сделала глоток черного горячего чая, переводя взгляд на сына.       — Вы вчера представляли художника на балу… Арсений…       — Арсений Попов! — заулыбалась женщина, — ты успел с ним познакомиться?       — Нет, мы лишь поздоровались и… Он какой-то странный, вам не кажется? — Антон отложил в сторону приборы и тарелку, почти не притронувшись к завтраку. Аппетита у юноши сегодня явно не было.       — Странный? Почему же? Отличный художник. Да, возможно, он немного замкнут, однако это не влияет на его гениальность.       Больше тема Арсения не затрагивалась, но в голове Антона все еще крутились мысли о странности художника, которые Шастун пытался как можно скорее отогнать от себя.       Тот вечер в роковые мы можем посвятить. Теперь художник жаждал встречи. А офицер хотел забыть.