De profundis

По сути, если подумать, то мы действительно рисковали. И если бы отец узнал, что теперь каждую ночь в моей постели ночует волк, он бы нас обоих прибил. Но это все мелочи. Для нас намного более неловкой становится, например, ситуация, когда после первой ночевки у Скотта при виде меня, начинают лезть клыки. И глаза почти моментально меняют цвет с человеческого на звериный. -Какого черта ты сделал? Я тебя уничтожу! – его рык прокатывается по заброшенному стадиону пугая девушек до смерти. Я скорее удивлен. Запах – понятное дело, но мы даже предположить не могли, что Скотт подумает, будто Айзек пытался меня обратить. Приходится буквально орать другу, что все не так, как он себе напридумывал, потому что Скотт вообще не замечает ничего вокруг, только смотрит, не отрываясь на Лейхи, и рычит. Объяснения затягиваются надолго, и в итоге Скотт недоволен, хотя результат на лицо. Я выспался, не выпадаю из реальности, в отличии от него и Арджент, и даже нахожу снова силы, чтобы шутить. Разве не хорошо? Ну великолепно просто. Только вот… Айзек обращается в человека ближе к утру, и даже не знаю, что страшнее – если отец увидит меня с волком, или с парнем. Да и на узкой, одноместной кровати спать неудобно. И мне приходится убеждать отца купить новую, более просторную кровать. Давайте будем честными – Шериф Стилински не дурак. Ночью нас с Айзеком спасает его чуткий слух и только потому, что папа берет за привычку врываться в мою комнату с проверками. Хотя я все равно высыпаюсь. И это не может не радовать. Спокойствие, каким оно, конечно, может быть в нашей компании держится почти неделю. В воскресенье просыпаюсь от того, что Айзек слишком сильно сжимает предплечье. Его пальцы впиваются в руку с такой силой, что в какой-то момент будто слышится треск ломающейся кости. Но самое страшное не это, а то, что глаза Айзека – горящие, нечеловеческие, пристально наблюдают за мной все время. Не отрываясь. От ужаса по спине пробегает холодок, а голос будто пропадает. -Послушай, послушай! – еле слышно шепчу, сам не знаю, чего добиваясь, - Айзек, черт возьми, Айзек! Рычит на грани слышимости, хотя хватка пальцев на руке слабеет. -Что не так? – предпринимаю еще одну попытку, - Айзек, просто скажи мне – что не так, что мне сделать? Парень вдруг резко втягивает воздух через нос, наклоняясь очень близко, при этом все еще удерживая взгляд. И тем неожиданней: -Убирайся, - сипит, прорывая воздух, - Мое! Убирайся! От него не пахнет волком. В нем кроме клыков и цвета глаз сейчас нет ничего от зверя. Но страх, который парализует с головы до ног утверждает, что нужно быть максимально осторожным. Вообще лучше всего затаится и не двигаться. От напряжения в уголках глаз скапливаются слезы. А в следующую секунду, шершавый язык – не волка, все еще человека – собирает соленые капли. Затем касаясь век, скул, обводя контур губ, и все приближается к слишком открытой шее. И почему всех оборотней так интересует эта часть моего тела? Ощущения скомканные – страх все еще будоражит кровь, а прикосновения мало напоминают ласки волка. Скорее что-то на грани. Некая животная страсть, порыв пометить, оставить след, соединяются с человеческой хрупкостью, которую сложно сейчас подозревать в парне. Ну, вплоть до того момента, пока его руки не обхватывают талию, а губы не впиваются все-таки в шею. Непроизвольно вздрагиваю и мычу, когда губы сменяют острые зубы, прикусывая, зализывая и снова, и снова. Запоздало приходит осознание – метит. Ограничивает территорию. Только вот от кого? Когда Айзек возвращается в сознание полностью, я уже даже не замечаю. Потому что, на секундочку – тело подростка, есть тело подростка. И мой стояк, упирающийся в бедро парня болезненно обиден. Оскорбителен даже. Но когда глаза уже привычного голубого оттенка оказываются напротив моих, я с удивлением слежу за тем, как они снова меняются. Уже по-человечески – зрачок расширяется, а светло-голубой медленно темнеет до синего. Ужасно то, что он так и не отрывает взгляда, даже когда пальцы скользят за резинку трусов, уверенно обхватывая стоящий член. Ласкает, касаясь головки, скользя жесткими подушечками по всей длине, вырывая из груди судорожный вздох. Желая уйти от этого сумасшествия резко жмурюсь, упираясь кулаком в обнаженную твердую грудь нависшего сверху парня, и мычу что-то возмущенно. Пока не чувствую прикосновение его обнаженной плоти к собственной, и пока ладонь парня не обхватывает оба наших члена, начиная двигаться в каком-то странном, сорванном ритме. Мне кажется, тот момент, когда наша смешанная сперма оставляет следы на груди, я не вытравлю из памяти никогда. И его вторая рука, упирающаяся в матрас, рядом с плечом, и перекатывающиеся мускулы под гладкой кожей, четко выраженная линия челюсти и даже чуть приоткрытые губы – все это долго будет преследовать меня. Всю жизнь возможно. -Чего ты в меня вцепился? - пытаясь скрыть смущение пялюсь в потолок, пока Лейхи (блять, блять, блять), бережно слизывает языком подсыхающие следы позора, - Течка? Айзек вдруг резко прижимается носом к шее, втягивая воздух. Непроизвольно дергаюсь и ударяюсь подбородком о его макушку. -Ауч, - стеснение куда-то пропадает, - Ты объяснишь или нет? -Волк учуял что-то, - оборотень садится напротив, и смотрит непривычно серьезно, - Мне не нравится запах - будто твой, и не твой одновременно. Мою растерянность кажется потрогать руками можно, так сгущается вокруг воздух от напряжения. -Ты пахнешь… Пылью, - парень снова резко подается вперед, почти не оставляя между нами пространства, - Тьмой, - дышит как-то страшно, сорвано, - И кровью. На этот раз я сам прижимаюсь к его губам. Что-то будто щелкает внутри, разгорается, вырывается наружу. Режусь о снова вылезшие клыки, и теперь тоже чувствую запах крови. Отвлечь оборотня оказывается так просто. Но мне нужно осмыслить, подумать, поэтому что-то нужно делать с этим. -Айзек, обращайся, - его губы будто каменеют, и через несколько минут рядом снова волк. Почему-то становится спокойнее. Но что же?..