You are not broken

Изуку даже жаль Тодороки. Он яркий, зеленый — но Тодороки, блять, двухцветный, с уродливым (совсем нет) шрамом на поллица. Патология двух цветов в единичном экземпляре — если вы его спросите (как?) он объяснит вам все на генном уровне, словами из научной книги, которую уже не раз прочитал — может вообще сам написал. Изуку Тодороки (почти) жаль; он — двухцветный, он — с фриковатостью в квадрате. Нелюдимый, холодный; изгой среди изгоев. Цветные подростки давно поняли, что им в этом мире затхлых улиц и перекрестков не выжить — каждый маскируется под нормальных как может. Изуку — ещё не самый яркий пример; есть и похлеще, с париками, силиконовыми масками и таблетками, делающие гемоглобин красным. Пока ещё с жуткими последствиями в виде постоянной головной боли, тошноты, привыкания и прочих прелестей — отторжение. Таких даже берут в обычные школы, таким верят. Даром, что они вряд ли доживут до сорока без рака. Тодороки не такой; Тодороки странный — Бакуго бы точно сказал, что ебанутый. Тодороки личность не скрывает, в открытую ерошит неприродно яркие волосы и приобнимает Изуку за плечи. Все знают, как он на него смотрит, за спинами — даже, по идее, свои — шепчутся: — мало ему, что цветной, так ещё и педик. В обычной жизни это — нормально, но для них правила другие. За тобой будут шептаться, если у тебя на щеке розоватый синяк или на руке синяя царапина. Тодороки не обращает внимания; Тодороки привык. Они же станут взрослыми, правда? Они переживут старшую школу, поступят в институт, а там все иначе. Там нет крикливых детей, которым ты еле даёшь отпор, там нет издевательств. Он выдержит — Изуку восхищается им, как когда-то (боже) Каччаном. — сколько их было? Тодороки сплевывает кровь; она розоватая, кое-где красный выделяется больше, а в некоторых местах — белый. Изуку не дёргается в отвращении, не кривится — лишь прижимается к боку Тодороки сильнее, одной рукой нажимая на вату с перикисью — обязательно стерильную, у него дома уже завалено все новыми пачками; когда упаковка открыта, ватой промывать такие раны нельзя (Изуку слишком педантичен), и все начатые пачки расходятся по рукам девочек из всей школы (на здоровье, красьте ногти почаще, ацетон купите сами). — трое. Тодороки жалуется, что не стеклянный, что не умрёт от нескольких синяков, разбитой челюсти и царапин; Изуку сетует на то, как он наплевательськи к себе относится — прямо как медсестра, которая отправляет всех только лишь домой, в очередной раз подтверждая отсутствие у себя образования. Тодороки хочется сказать: «ты — моя жизнь, солнышко»; не здесь, не сейчас: не в прокуренной раздевалке, где воняет потом и медикаментами (не впервой здесь раны промывать). Вместо каких-либо слов вырываются только болезненные хрипы. Изуку хмурится — каким же злодеем был Тодороки в прошлой жизни, чтобы заслужить это. (сам Тодороки другого мнения: каким он был ангелом, что заслужил в этой жизни Изуку) Урарака стоит в дверях — смотрит, чтобы никто не вошел, не сделал хуже — и качает головой. Все в порядке, пока Изуку здесь. Все в порядке для них обоих (и ее самой). Тодороки не стесняется: предательский скулеж вырывается при каждой попытке промыть рану, и Изуку не знает, что с этим делать; попытаться отвлечь поцелуями как-то неловко — Урарака смотрит на них из-под трепещущих ресниц. Изуку видел его всяким: и холодным (каким его видят многие), и улыбающимся, и разгоряченным, и даже рыдающим. Изуку уже привык; Тодороки за словом в карман не полезет, а вот в драку — пожалуйста. У Тодороки хорошая физическая подготовка и отточенные идеально приемы, только вот против него обычно больше одного человека, и если Изуку и Урараки нет рядом, с этим всем уже как-то сложно. Бывало ведь и хуже — и хуже быть могло бы, но Тодороки не тупой, все-таки, знает, когда лучше сбежать. Тодороки такой же упрямый, как Бакуго. (Урарака с громким стуком бьется головой о железную дверь; Бакуго, Бакуго. Всю неделю — мысли только о Бакуго) — зачем ты полез туда, Шото? — Изуку глядит прямо в душу; откладывает подальше аптечку (наконец-то закончил, казалось, что ран количество нескончаемое) и кладет свою голову Тодороки не плечо. Его пробирает еле ощутимая дрожь; он не может врать, но сказать… Здесь же стоит Урарака. За дверью звенит звонок. — нам стоит пойти, я и так из-за драки пропустил биологию; не хотелось бы прогулять что-то еще, — предмет и расписание, честно говоря, не помнятся, ведь половина уроков стабильно пропускается. Урарака вздыхает; Тодороки находит отмазки всегда, но тут он даже прав. Изуку изводил себя весь урок, пытаясь догадаться, где он (перспектива уйти с урока слишком пугает; одноклассники не тупые тоже, и еще больше стычек с ними ему бы не хотелось совсем). — мы можем попросить у Яойорозу помощи, или у Ииды. Они умные, они с нами справятся. Яойорозу и Иида — какие-то отдельные пункты; одни из тех немногих обычных, кто относится без предвзятости не только к цветным, но ещё и к Тодороки. Слишком добрые, слишком рациональные (почему таких так мало). Изуку мягко сжимает руку Тодороки; — ты можешь сказать мне. Тодороки выглядит немного сбитым с толку; на бледной коже проступает розовый цвет. Изуку смущается в ответ — отвратительный (кто бы его разубедил) зелёный обволакивает тёмные веснушки. Но это уже не комплекс, и Тодороки дотрагивается до его щеки рукой. Урарака больше не может делать вид, что она слепая. — я могу отвернуться, если вы хотите поцеловаться. Изуку зеленеет. — нет, Урарака, тебе не стоит… Его прерывает Тодороки: — да, и, знаешь… Тебе желательно вообще выйти, — Урарака и Изуку готовятся возмутиться, но Тодороки коротко целует его; Урараку мутит. Если бы в шею, то, вероятно, от свежих воспоминаний её бы вывернуло. — я поняла. Подожду вас там, но, пожалуйста, не задерживайтесь, — и во взгляде ее так много горечи и мольбы; Тодороки не представляет, что было бы, если она осталась. Изуку перед ним смущенный до крайности; хочется сказать: хей, это всего лишь, чтобы заставить Урараку выйти, ты чего, но вместо этого он заставляет себя кое-как рассказать. Урарака прижимается к совсем немного приоткрытым дверям, она ведь понимает, зачем это все — Тодороки предсказуемый уж слишком. — они отзывались хуево об Урараке; эти шавки Бакуго. Уверен, они думают о ней хуже, чем сам чертов Бакуго. Они получили по заслугам, я не хочу, чтобы к ней лезли, — Изуку ничего не отвечает, Изуку тыкается в мягкое и отдающее спиртом плечо. Где-то за дверью Урарака оседает на пол; подслушивать — нехорошо, через железную дверь — тем более. Наверняка у неё всегда есть причины оставаться закрытой. Бакуго не только в мыслях, Бакуго везде. Вспоминать, честно, не хочется — но все вокруг заставляет. Каждый уже знает, а прошла-то всего неделя, благо, хватило ума засосы (все еще, знаете, бурые) с помощью Изуку скрыть. Им по семнадцать, и каждая неудача кажется адом; хочется поскорее эту ебаную школу покинуть, хочется конец года — у выпускников особенных школ каждое лето глаза блестят от слез и радости. Им бы дожить.