You are not broken

В этом мире все цветные гребанные уроды — изгои, твари, и неважно, что процент таких среди подростков тянется к десяти. Вы — не особенные, вы, блять, фрики; добрая часть населения даже не заботится о том, почему так случилось. Взрослым — все равно, это не их проблемы. Дети растут жестокими, (счастье, что перерастают) и это разделение теперь уже нормальное — ты либо цветастая жертва, либо правильный человек. На чувства всем плевать-плевать-плевать. Изуку носит линзы и красит корни каждую неделю — корни, господи — в чёрный, как будто бы зеленый цвет волос не натуральный. Мама смотрит с сочувствием — и ничего не говорит (ей хватило времени все обдумать, пока она литрами покупала перекись и зеленку, замазывала многочисленные раны, тем самым делая его ещё более зелёным — как будто его цветная кровь расцветала на разных участках кожи. Лет десять понадобилось, чтобы понять: его лепет «Каччан на самом деле хороший» абсурдный до самого максимума). Изуку приходит в свою специальную — будто для инвалидов — школу раньше всех, лишь бы все эти уебки из его детства не заметили, куда это он ходит. Издевательства до того осточертели, что легче быть неформалом-сатанистом для бабок у подъезда, чем очередной целью шестерок Бакуго. Это, блять, странно — если он так ненавидит Изуку, почему он не рассказал всем о том, кто он на самом деле; хотя, впрочем, неважно. Бакуго — самая непонятная личность в его жизни, ненавидит — просто ни за что, раздражает так, что хочется стукнуть по этой самой блондинистой голове, по которой почему-то сохнут многие девочки. И в то же время он всегда вовремя себя останавливает. Бакуго — сильнее, Бакуго — это уже не восхищение, это гребанный страх. Натерпелся в детстве от Каччана — пиздец. Повторять не хочется. Урарака выглядит, как почти нормальная. У неё и волосы каштановые, и глаза — карие, неправильность почти незаметна. Бурая кровь — минус, недостаток, отторжение, зелёный румянец — выглядит отвратительно. Знакомятся с консилерами, тональными кремами и прочим барахлом они одновременно, где-то в четырнадцать. У Изуку всей этой косметики столько, что позавидует всякая модница с подъезда, а навыкам уже даже состоявшийся визажист. Он может скрыть на лице, руках и вообще коже все, что угодно, одно только, но — его лицо устало быть в маске; он хочет, блять, пожить. Урарака рыдает у него на коленях: — я хочу быть, сука, нормальной, я устала от этого. Урарака возится с Бакуго; Урарака не представляет, что будет, если когда-нибудь он прознает. Любить Бакуго и быть тем, с кем он может стоять рядом, не крича десять секунд — уже опасно, а скрывать свою сущность рядом с ним повлекает предупреждение о взрывах вдвойне. — Бакуго на самом деле хороший, — твердит как мантру; Изуку гладит ее волосы, пока чёрные пятна от туши остаются разводами на щеках и руках Урараки. Бакуго, черт, худший — Изуку это уже перерос, но Урарака (наивная до жути) все ещё на стадии взросления. Дискриминации по любому признаку стали вне закона; к сожалению, для Бакуго и таких как он закон не писан, и остаётся только смотреть сквозь пальцы. — он тебя не полюбит, ему все равно, — Урарака не улыбается даже вымученно. Черт бы побрал эти подростковые гормоны и неправильные влюбленности. У них жизнь — неправильная, у них личность — не своя, написанная корявым почерком уличных хулиганов. У них истерики по утрам, потому что не хочется выходить из подъезда, видеть всю эту грязь. Грязь — это не они. (и это все у них и ещё десяти процентов подростков; сложно сказать, как поколение все ещё выживает) Они проебались, — Урарака оседает перед Бакуго на пол. Бакуго её целует, грубо и долго, неправильно и сводяще с ума. На шее расцветают синяки — не фиолетово-синие, не алые (бурые). Урарака опирается на руки; — чем я тебе, Господи, не угодила. Бакуго скалится. Изуку не рядом, её некому защитить, Урарака — почти слабачка, Бакуго ей противопоставить нечего. — просто, блять, Бакуго, спасибо. Бакуго ничего не говорит; Бакуго её одну бросает. Переступить через себя — это нереально, хватит того, что Урарака единственная, на кого он смотрит (смотрел) не как на мусор, а как на человека. — Бакуго, блять, хороший, — говорит заплетающимся языком, утыкается в собственные колени и не рыдает. Рыдать уже не нужно; Изуку касается пальцами каждого синяка, оставленного Бакуго. Неэстетично; ощущение, будто на кожу наляпали коричневую краску и грубо втерли. — когда он заметил? — Изуку не говорит «Я предупреждал». Изуку не говорит «а чего ты, черт, ожидала?». Изуку подается вперёд. Мягкие объятья Бакуго не напоминают и никогда не будут. — на следующее утро; странно, что не ночью. Урарака не бьётся в истерике, не просит Бакуго вернуться. Она его обманывала, хоть и оправдано; Урарака заслужила. Она не будет сидеть перед ним на коленях, выпрашивая хоть слово. Урарака — сильная, Урарака — вытерпит; коричневые пряди совсем немножечко ненатурального цвета ложатся на отмеченные Бакуго плечи. — ты думаешь, он бы надел свои джинсы обратно, отдал бы тебе лифчик и указал бы на дверь, прерывая все наполовину? — Изуку не осуждает; осуждать уже поздно. — Бакуго никогда не делает ничего наполовину. Да, Бакуго никогда. Не отказывается от своих взглядов тоже (упрямство — с какой-то стороны то, во что Урарака влюбилась; сейчас за него хочется придушить). Бакуго её из квартиры не выгонял, он просто сказал, будто через боль, принципы и что-то еще: — я не буду извиняться за эти метки; мне не жаль, — читайте, как: мне не полностью противно. Урарака не слабая, не хрупкая, не надоедающая; Урарака гордая, наивная и до боли глупая. Урарака не разбитая; жизнь (наверное) продолжается. Урарака не плачет, не умоляет. (Бакуго больше не смотрит)