Рождество у Спасителей

      На четвертый день осады Форта к Нигану пришло твердое понимание: войну с генералом Крейгом надо заканчивать, и немедленно. В висках мерно стучало письмо от Карсона, привезённое накануне с очередным продовольственным конвоем. «Усиливается недовольство среди рабочих в литейном цеху… охраны Спасителей недостаточно для поддержания порядка в случае бунта… среди женщин замечены разговоры о целесообразности «крестового похода», в который ушли их мужья и братья…» Его секретарь был умён и наблюдателен, но совершенно не обладал ни должной харизмой, ни его готовностью применить силу при необходимости – излишней мягкостью Карсон скорее мог разжечь еще большее пламя восстания, чем загасить его. Возвращаться на завод со всей армией нужно было еще вчера. Но уйти от этих стен без победы, положив несколько десятков Спасителей под стенами Форта на глазах осмелевших рыцарей Иезекииля – значило подписать себе и Регине смертный приговор. Власть, отступившая раз, уже не власть – как для покорённых, так и для «своих».       Утро меж тем продолжало радовать хорошей солнечной погодой, ведь весна была в самом разгаре. Ниган шёл впереди своей небольшой свиты – тяжёлые подошвы его ботинок вязли в газоне стадиона, превращённого за дни осады в чёрную липкую грязь с прибитыми травинками. За его спиной тенью следовала невозмутимая Регина и его телохранители. Понемногу подходили и другие лейтенанты с докладами о текущем положении дел.       Первым пришел чумазый, не похожий сам на себя Гэвин: – Минная галерея завершена, сэр. Снаряды и взрывчатку загрузили перед рассветом, подступы к норе контролируют мои люди. Всё спокойно – противник наблюдает, не предпринимая атак, – спокойно доложил он.       Ниган только коротко кивнул, взмахом ладони предлагая присоединиться к своей группе, Регина за него прокомментировала ситуацию: – Мы отбили у солдат охоту интересоваться нашими планами после первой их же вылазки. А из-за нашей активности по ночам они теперь и спят вполглаза.       Подул ветерок, и от вырытых на другом конце стадиона выгребных ям пахнуло ядреной вонью концентрированной мочи и кала. Надо валить отсюда нахер, пока половина Спасителей не свалилась от дизентерии, – молнией пронеслось в сознании.       У временного госпиталя к ним присоединился Дуайт – каждый шаг давался ему с трудом, но в глазах сверкали огоньки мести за пытки: – Разведчики сменили штурмовиков. Никакого движения.       Ниган рассеяно хмыкнул, а Дуайт присоединился к процессии, закинувшись парой таблеток обезболивающего из пластиковой коробочки.       В лазарете было непривычно тихо: за прошедшие дни всех тяжелораненых отправили в Святилище к Карсону, а прочие вернулись в строй. Сейчас доктор из Королевства раскладывал свои инструменты на рабочий стол, хмуро косясь на Нигана; рядом суетились несколько помощников из рабочих Святилища, оставленные тут в качестве санитаров и медсестер. После понесенных потерь Ниган стал намного строже относиться к дальнейшим растратам людских ресурсов, пытаясь подготовиться к штурму наилучшим образом – чью-то жизнь могли решить даже не минуты, а секунды врачебного вмешательства. И Нигану очень не хотелось, чтобы этой жизнью могла быть его собственная… или кого-то еще из важных для него людей.       Вне стадиона кипела своя война: рыцари Королевства и головорезы Спасителей отрабатывали приемы переноски штурмовых лестниц и подъема по внешней стене стадиона до верхних трибун.       Их командиры были вместе со своими людьми – каждый жаждал превзойти соперника. Если Иезекииль был среди своих рыцарей и оруженосцев, личным примером и физической поддержкой вдохновляя воинов Королевства – то Саймон держался чуть сзади, воздействуя на Спасителей крепким матерным словом: – Давай, срань, быстрее! – орал усатый лейтенант, похабно дав поджопника одному из своих. – Ты что, ночью с бабой трахался, а не спал? Шевелись, уёбище!       Его озлобленные бойцы рванули вперёд с животным рыком – и их грубая длинная лестница ударилась о стену стадиона на секунду раньше королевской. Они лезли по ней не слаженно и неотвратимо, толкая и пиная друг друга, словно тараканы. Иезекииль, подойдя к компании Нигана, только тяжело вздохнул – в этом вздохе была не досада, а глубокая экзистенциальная усталость от вида этой варварской силы. – Видишь, король? – ухмылявшийся Саймон поравнялся с ними, от разило пахло потом. – Дисциплина – это когда страх перед начальником сильнее страха перед врагом. Ваши маршируют как на параде, а наши – как на охоте. Мясо всегда добывает охотник. – Как бы зверь не задрал самоуверенного охотника, Саймон, – холодно отчеканил Иезекииль, не глядя на него.       Ниган проигнорировал перепалку – за последние три дня он насмотрелся гораздо худшего. Его внимание притянула к себе чудовищная туша фуры, выползающая наружу со стадиона. Вызванные из Святилища рабочие, работая день и ночь в затемненных масках, наварили на кабину дополнительные листы стали, а на крышу кабины и сам кузов положили толстые плиты, формируя чудовищно-безобразный широкий настил. Это было не инженерное сооружение, а таран эпохи каменного века, одетый в ржавое железо. Саймон посмотрел на своё детище с выражением, с каким, наверное, смотрел на первую свою жертву. – К обеду будет готова, босс, – доложил он, и в его голосе звучало тщеславное ожидание похвалы. – Замечательно, – сухо бросил Ниган, чувствуя, как под ложечкой сводит от предчувствия беды. Всё было слишком прямолинейно, грубо и бестолково.       Дальше они двинулись, прикрываясь берегом Потомака, к месту подкопа у заброшенных казематов батареи. Из узкой уходящей в темноту щели в земле виднелись аккуратно уложенные ящики со снарядами, а от них, как чёрная кишка, тянулся бикфордов шнур.       Дуайт, стоя на краю раскопа, мрачно разглядывал эту «мину». – Клюнут ли на этот трюк? – пробормотал он, больше самому себе. – Туннель едва начат. Этот взрыв максимум перепашет поле перед стенами. Отвлечёт на пару минут, в лучшем случае. – Никогда не следует недооценивать предсказуемость тупизны, – раздался спокойный голос Регины.       Ниган видел, как её взгляд скользнул сначала по довольной роже Саймона, затем по ящикам со взрывчаткой. У его помощника не было веры в хитрость, лишь холодный расчёт на глупость врага – и всё равно этого было мало. Щелчок в голове не происходил, паззл не складывался. Ниган медлил с решением – и это молчание, тяжёлое, как свинец, начинало давить на всех. – Мы готовим еще один вариант? – тихо спросил Гэвин, первый заметивший эту заминку.       Ниган медленно, через силу покачал головой вправо-влево. – Горька победа, которой некому будет радоваться, – вдруг, глядя куда-то поверх стен Форта, произнёс Иезекииль, невольно угадав ход мыслей самого Нигана.       Ниган и все остальные обернулись к нему – а Саймон еще и фыркнул, выпятив грудь. – Радоваться будем, не сомневайся! Я уже придумал, как буду веселить народ на развалинах крепости. Особенно с ихними бабами-учёными.       Но Ниган не слушал его, смотря на лица своих лейтенантов – на алчный огонь в глазах Саймона, на бесстрастную маску Гэвина, на сосредоточенную испепеляющую ненависть в лице Дуайта, на усталую мудрость Иезекииля. Кому из них, в самом деле, нужна победа, а не просто кровь, долг или месть? – Нужно что-то ещё, – наконец выдохнул он, и все разговоры мгновенно смолкли.       Они двинулись обратно к стадиону – в наступившей тишине стало слышно лишь далёкое карканье ворон. Сразу за аркой ворот Ниган повернул голову на тихое курлыканье – там, у палатки полевой кухни, в пыли копошилась стайка голубей. Тощие после непростой зимовки, с облезлыми перьями, тупые птахи тыкали клювами в грязный песок, выискивая жалкие крошки. – Их можно использовать, – вдруг произнесла его жена без интонации, голосом, констатирующим факт. – Для диверсии. Сыпьте ещё крошек и крупы, готовьте сеть.       Все обернулись к ней, даже Саймон на секунду онемел. Дуайт скептически хмыкнул, но не стал спорить. Иезекииль смотрел с немым вопросом и жалостью – только было непонятно, к птицам или к своим «союзникам», решающим судьбу боя с помощью голубей.       Ниган поймал взгляд Регины. В её серых глазах он не увидел безумия – но ту же пустоту, то же отчаянное цепляние за любую возможность, что грызли и его. Она предлагала соломинку. В их мире, где Бог был в отпуске, даже соломинка стоила того, чтобы за неё ухватиться.       Он медленно, тяжело кивнул, беря эту безумную идею на себя, превращая её в приказ. – Готовьте сеть, – повторил он её слова, и это прозвучало как скрежет ключа, отпирающего последнюю дверь. Выбора больше не было.       Он развернулся и пошёл к комментаторской комнате наверху трибун, оставляя за спиной воркование голубей и тяжёлое молчание своих командиров. Утро уже было в самом разгаре, окрашивая стены Форта Вашингтона в цвет старой крови. Всё должно было решиться сегодня.

***

      Армия Спасителей затаилась в полуденной тишине – одни залегли за гребнем холма, обнимая прохладную землю и молодую траву; другие, спрятавшиеся в парке за толстыми стволами, впивались взглядами в серые стены. Ниган не обманывался ни на секунду – несмотря на все ухищрения и предосторожности, в Форте знают о готовящейся атаке и ждут первого хода Спасителей. Но генерал Крейг и его офицеры вряд ли догадывались, что Ниган именно этого и ждет от защитников. А начинать он собирался с фарса – как и полагалось в этом долбанном мире.       У самого гребня холма кипела абсурдная, жалкая работа: Спасители, привыкшие к тяжести оружия и ощущению человеческой плоти под клинком, с неловкостью возились с живой добычей. Глупые и перепуганные голуби вяло бились в грубых ладонях, пока к их лапкам привязывали «заряды» – куски промасленной пакли и примитивные петарды, чьи фитили были скручены с длинными, тонкими бечёвками. – Сука, нагадил мне на руку, – тихо выругался один из парней, брезгливо отряхивая пальцы. – Это тебе на удачу, – отозвался Ниган без тени улыбки, стоя неподалёку. Любая речь сейчас была лучше давящего молчания.       Гэвин, наблюдавший за процессом со своей обычной каменной бесстрастностью, слегка склонил голову в сторону Регины. – Никто бы так не придумал, – в его ровном тоне сквозило лёгкое профессиональное удивление. – Так одна русская княгиня захватила взбунтовавшийся город, – ответила Регина. *       Ниган чуть повернул шею в сторону жены – сейчас её взгляд был направлен куда-то за стены, в туман прошлого, как будто она читала строчки из стёршейся от времени книги. Это было не бахвальство, а ностальгия по миру, где подобные истории были возможны, и по знанию, которое теперь было никому не нужным, кроме неё. – Много знаете, – тихо бросил распластавшийся на гребне холма Дуайт, в прицел арбалета наблюдая за воротами. – Не я. Патрик знал.       Имя, сорвавшееся с её губ с той самой тихой, пронзительной грустью, ударило Нигана плетью. Он почувствовал, как челюсти сами собой сжались, а пальцы, державшие Люсиль, впились в обмотку рукояти. Он резко отвернулся, сделав вид, что всматривается в расположение сил противника, и рявкнул, выталкивая из себя эту ядовитую ревность, превращая её в действие: – Все по местам!       Спасители подожгли длинные веревочки на лапках голубей, а потом разом подкинули птиц в небо, в сторону крепости. И эти долбанные пернатые идиоты полетели кто куда: одни шарахнулись обратно в лес, сбрасывая тлеющие петарды на головы его людей; другие полетели через Потомак или, описав бестолковый круг, уселись на ближайшие сосны с глупым курлыканьем. Лишь горстка, ведомая слепым инстинктом, понеслась к серым крышам Форта. – Чёртовы пернатые крысы, – пробормотал кто-то из залёгших Спасителей. – Даже птицы пожить хотят, – приглушенно, чтобы не услышало начальство, отозвался другой. – Ебаные птицы мира! – презрительно выругался коротышка Майлз в свите Нигана. – Лучше бы на жаркое их отправили, чем на это цирковое шоу!       Залёгший рядом с Дуайтом на гребне Ниган с горькой усмешкой следил за провалом через бинокль. Всё хуёво, как и думал. – Я всегда знал, что история – это сказки пиздоболов, – хмуро сообщил он жене.       Регина в шаге от него лишь скривила губы и коротко, почти незаметно пожала плечами. Жест был красноречивее слов: «Что ж, я пыталась. Идиотский мир».       Время тянулось мучительно долго – хотя от силы прошло минуты две. Форт по-прежнему высился неприступной громадой впереди – казалось, вся их задумка с голубями потонула в тишине и собственной нелепости. Хуёвое предзнаменование, Ниган. Теперь отдавать приказ о начале штурма было вдвойне трудней. И тогда Дуайт, не отводивший всё это время глаз от американского флага над Фортом, тихо произнёс: – Смотрите.       Все взгляды устремились к двухэтажному зданию штаба Форта. Сначала это можно было принять за оптический обман или поднятую ветром пыль – но столбик был слишком прямым, слишком упрямым. Жиденький, бледно-серый дымок стал медленно и нехотя подниматься из-под черепицы самой высокой крыши – символ их нелепой, частичной, убогой удачи.       Регина повернула голову – её серые глаза, сухие и острые, встретились со взглядом Нигана. В них вспыхнул не триумф, а скупое удовлетворение охотника, чья ловушка всё-таки щёлкнула, хоть и поймала не того зверя. – Все равно от этой идеи толку чуть больше, чем нихуя, – неохотно, сквозь зубы процедил Ниган, отрываясь от бинокля. – Работает только как сигнал для всех. Но годится.       Он понимал это расчётом командира: даже один солдат, отвлечённый на тушение этого жалкого очага – это уже минус одна пуля, летящая в его людей. – Приготовиться, сейчас начнём, – приглушённо бросил он, и Спасители по цепочке стали передавать его приказ остальным.       Тишина сменилась новым напряжением. Где-то впереди, на другой стороне Форта, за деревьями парка шевелились тени с длинными, чёрными лестницами – люди Саймона и рыцари Иезекииля готовились к отчаянному штурму. Сзади в парке Гэвин, должно быть, уже зажёг бикфордов шнур. Еще дальше в тылу притаились резервы, готовые прийти на помощь первой волне атакующих Штурмовиков. Все эти люди были лезвиями одного ножа, который Ниган вот-вот вонзит в горло Форту. Первый акт фарса закончился.       И земля под Ниганом содрогнулась.       Глухой мощный удар тряхнул их всех – а справа, посередине поля между рвом и батареей на берегу, вверх взметнулись кубометры вывороченного грунта. От грохота взрывчатки и разрывов снарядов заложило уши – а через несколько секунд всех рядом с Ниганом запорошило горстями земли. После наступления звенящей тишины Ниган поднял голову, сплевывая песок с зубов, и поднес к глазам бинокль – стены Форта по-прежнему стояли незыблемо, но с их серой поверхности, как перхоть с больной головы, посыпалась пыль и кирпичи облицовки. Где-то в подземных казематах, может, рухнули перекрытия или хотя бы свет погас. Этого было достаточно: трещина в уверенности защитников понемногу превращалась в пропасть.       А потом с рёвом раненого дракона в дело вступило чудовище Саймона: уродливая и громоздкая фура, понемногу набирая скорость, промчалась по дороге к обрушенному мосту. Со стен открыли беспорядочный огонь – но тяжелая техника, грохоча листами навесной брони, не обращала внимания на эти комариные укусы и всей своей чудовищной массой влетела в ров. Кабина со скрежетом упёрлась отбойником в бруствер, а стальной настил фуры лёг обновленным мостом прямо к воротам.       Но это был еще не конец – из парка на полной скорости, как осы из потревоженного гнезда, вырвались два мотоциклиста на гоночных байках. Первого вражеский снайпер снял почти сразу – пуля ударила в бак, и мотоцикл взорвался жидким оранжевым цветком, швырнув охваченное огнем тело в ров. Но второй был уже у цели – рыжие пряди Полы, выбившиеся из-под шлема, мелькнули язычками пламени. Она пролетела по настилу к самым створкам ворот, прилепила к массивным петлям комок пластита с магнитами, резко развернулась и прыгнула вниз, под брюхо фуры.       В ту же самую секунду Регина нажала кнопку на пульте дистанционного подрыва. Этот взрыв бахнул намного слабее по ушам, но его воздействие на психику Спасителей было не в пример сильнее: ворота в Форт вырвало с корнем, взрывная волна выбросила наружу клубы едкого серого дыма, веер щепок и искорёженные куски кованого металла. И на секунду воцарилась оглушительная тишина, в которой гудели барабанные перепонки.       Потом её разорвал рёв. Рёв сотен глоток Спасителей, выплеснувший наружу весь страх, злобу и ярость этих четырёх дней. И сквозь этот звериный рёв пробился другой звук – пронзительный, чёткий вой вражеской трубы из глубины Форта: «Приготовиться к отражению атаки». – Ждём, – хрипло приказал Ниган, не двигаясь с места.       С неба со знакомым, леденящим душу посвистом, упали первые мины. Они рвались на пустом поле перед стенами, вздымали фонтаны чёрной земли – и никого не задев. Это был еще один отвлекающий манёвр Нигана; и пока все глаза были прикованы к этим разрывам, с других направлений к Форту хлынули тени.       Где-то на противоположной стороне Форта тихо и незаметно для глаз выдвинулись рыцари Короля. Чувствительным к потерям своих союзникам Ниган выделил самый безопасный сектор для атаки – тыл, где защитников почти не осталось. А потом слева, с трудом сдерживая боевую ярость, молча из-за деревьев вывалились люди Саймона. Ниган видел, как усатый сам бежал в первых рядах, потрясая боевым чеканом в воздухе. Через двадцать секунд их длинная лестница коснулась почти отвесной стены Форта, и Саймон первым стал карабкаться наверх, рискуя получить оттуда камнем по тупой башке. И даже справа от берега реки, обтекая гигантскую, дымящуюся воронку от взрыва к стенам устремились несколько ловких бойцов из отряда Дуайта с верёвками и крючьями – Марк, Лаура и ещё пара смельчаков.       На самом дальнем участке стены взметнулось черное полотнище с едва различимой отсюда тигриной мордой – знак Иезекииля. Кажется, форт Нокс скоро выбросит белый флаг…       Вот он, решающий миг. Порядок против хаоса, дисциплина против ярости. – ВПЕРЕД! – закричал Ниган, и его сорвавшийся крик стал точкой невозврата.       Он не оглядываясь бросился вперёд, не оглядываясь, зная, что Регина, его тень и щит, следует за ним в полушаге позади. Впереди неслись лучшие – штурмовики и телохранители Нигана в кевларовых жилетах, с тяжёлыми стальными щитами и сапёрными лопатками в руках, что повышали шансы выжить в лобовой атаке. Пуля снайпера шлёпнулась в щит Джона – гигант споткнулся, но не упал, и Ниган обогнал своего защитника. Следующая настигла одного из штурмовиков Регины – тот рухнул, как подкошенный. Но с «Хаммера» тут же ударил крупнокалиберный пулемёт, заставляя стрелка на стене залечь, выбивая отметины на кирпичах парапета и раскалывая черепицу на крыше штаба.       Из-за угла здания, лязгая гусеницами, выполз «Брэдли». Ниган, не сбавляя шага, рявкнул через плечо: – Нах! Снеси нах эту херовину!       Вьетнамец Нгуен, пригнувшись, выскочил из толпы и припал на колено. Отдача гранатомёта дёрнула его плечо – и снаряд, оставляя дымный след, ударил прилетел в основание башни. Раздался скрежет разрываемого металла, жалобный звон разбитой оптики – и башня замерла, беспомощно заклинившись.       Из дыма воротного туннеля полетели гранаты – одна, отскочив от настила фуры, упала в ров и рванула там. Другую Коннор, его британский охранник-панк, будничным пинком выбил в сторону, как мяч в аут: – Вынос из ворот, рефери!       Ниган не успел даже кивнуть. Его взгляд поймал тёмный предмет, летящий сверху прямо на него. Мышцы сработали сами, на автопилоте школьного физрука, объясняющего малолетним кретинам бейсбольную технику. Люсиль взметнулась в коротком, сокрушительном замахе – дерево встретилось с металлом с глухим лязгом. Граната, словно отбитый хоум-ран, отлетела назад на стену и разорвалась там в клубке огня и обломков. Восторженный рёв Спасителей позади приветствовал успех своего лидера – но Ниган даже не оглянулся, времени не было.       Они ворвались в затемненный туннель. В тесноте и гуле ещё пара человек рухнула от выстрелов в конце прохода – но Спасителей было уже не остановить. Прикрытая щитами толпа тараном вынеслась на внутренний двор, столкнувшись со стеной защитников.       И началась бойня.       Это было больше похоже не на драку, а групповое изнасилование толпой: на каждого солдата в камуфляже приходилось по трое, по пятеро озверевших от вида крови и ярости Спасителей. В этой давка не было места для прицельного огня – только для грубой силы. Ниган увидел солдата, целящегося в него у чугунной пушки. Всё вокруг замедлилось: пуля досадно прожужжала над его ухом, а он уже не думал. Рука сама вскинула Люсиль в коротком, сокрушительном ударе сверху вниз – и бита со звоном, от которого заныли зубы, обрушилась на каску. Солдат отшатнулся с глухим рычанием, а потом вновь нацелил автомат на Нигана. И в этот миг Регина, словно тень, поднырнула под его руку, молниеносно завернула за спину, и ножом вспорола солдату горло от уха до уха. Даже на взгляд времени не оставалось – они просто перешагнули через бьющееся в конвульсиях тело и влились в общий поток.       Вокруг кружился в бешеном калейдоскопе ад – его Спасители дрались грязно, жестоко и эффективно. Пленных в этой схватке не брала ни одна, ни другая сторона. Низкорослый Майлз, юркнув между ног сражающихся, ткнул в пах обрезом солдату, что сцепился с Миком, и разорвал противнику внутренности зарядом картечи. На пару мгновений всё вокруг заволокло вонючим дымом черного пороха. Арат с хрипом рухнула наземь, получив прикладом в грудь, но пробивавшийся за ней Джон прикрыл собой напарницу, а потом мощным ударом щита сам сбил противника – и того прикончили другие, следовавшие за ним по пятам. Джонни Шеа, рубанув по лицу сапёрной лопаткой одного солдата, тут же схватился с другим, коротко тряхнул головой и боднул его лбом в переносицу – а потом Коннор ткнул ошеломлённому солдату длинным кинжалом в бок. Офицер противника пытался восстановить порядок, но из туннеля метнулась стрела Дуайта и вонзилась в незащищённое горло – тот рухнул, захлёбываясь собственной кровью.       Конечно, падали и Спасители. Но сегодня соотношение потерь сторон было примерно один к одному – и это являлось катастрофой для защитников. Если на стороне Спасителей было численное преимущество, порыв атакующих и поддержка сзади от людей Гэвина, то строй солдат уже рассыпался. Упавших бойцов Крейга тут же добивали – пригвождали к земле копьями, коротко рубили топорами по шее, стреляли в упор. Это была работа страшная работа человеческой мясорубки – мокрой и липкой, звенящей матом и хрустом костей.       И сквозь весь этот гвалт, боль и ярость снова пробился пронзительный, зовущий вой вражеской трубы, но теперь это был иной сигнал. Отступление.

***

      С воем вражеской трубы что-то переломилось на поле схватки; это был не просто сигнал, а приказ, выточенный из дисциплины и отчаяния. Ещё секунду назад отчаянно отбивавшиеся перед Ниганом солдаты разом повернулись и бросились наутёк, поставив спины. – За ними, не отпускать! – рявкнул кто-то из Спасителей, и толпа рванулась вдогонку.       Парочку отставших настигли и сшибли с ног ударами прикладов, добивая уже на земле. Но остальные сплочённые группой добежали до флагштока у парадного входа в штабное здание и там сбились в кучу. Под флагом старой Америки собралось человек пятнадцать со своими офицерами – и вместе с ним, генералом Френсисом Крейгом.       Ниган наконец мог оценить ситуацию – он окинул взглядом двор, переводя дыхание и чувствуя, как пот стекает по спине под кевларом и кожаной курткой. С дальней стены, перепрыгивая через ступеньки спуска с вала, бежали рыцари Иезекииля – несколько остались сзади, с обнажёнными клинками карауля кучку пленных солдат в разодранной форме. Справа к его людям присоединялись разгорячённые, запыхавшиеся скалолазы – Марк, Лаура и горстка других бойцов из отряда Дуайта. Слева, тяжко дыша, во главе своих уцелевших головорезов подходил Саймон – шип его чекана был покрыт свежей кровью, усы гневно топорщились. – В круг! В круг! Держать строй! – раздавались отрывистые, хриплые команды.       Солдаты у флагштока быстро восстановили дисциплину: по окрикам офицеров они встали в плотную массу, выставив вперёд стальные щиты и стволы винтовок. В их глазах последних защитников форта Ниган не увидел страха – только ледяную, профессиональную решимость обречённых. Они будут умирать, но по приказу.       Выпущенная с короткой дистанции арбалетная стрела Дуайта отскочила от пластикового щитка на каске одного из солдат. Со стороны Иезекииля прилетело несколько стрел из луков – одни сломались о выставленные щиты, другие бессильно отскочили от бронежилетов.       Спасители в первых рядах, не дожидаясь приказа, открыли беспорядочный огонь из пистолетов, винтовок, дробовиков. Грохот оглушил. Но пули приходились либо в щиты, либо в броню – а пара комочков свинца срикошетили в его же Спасителей. Солдаты дёргались, получая удары, кто-то кряхтел от боли – но обреченный строй не дрогнул. Ниган не успел сообразить, как сломать эту последнюю скорлупу, не положив ещё несколько десятков своих – а его Спасители уже бросились вперёд в слепом порыве ярости. Добить ослабленного врага!       И напоролись на смерть.       Солдаты встали несокрушимой стеной: они били одиночными выстрелами из-за щитов наверняка, в упор; выпады штыков были короткими и смертельными. Какой-то окровавленный детина с нашивками сержанта размахивал тяжёлым армейским палашом, и его широкие удары рубили подходящих Спасителей, будто сухостой. Ярость людей Нигана разбилась о стальную дисциплину старой армии – и Спасители снова начали густо валиться под ноги защитников.       С рычанием вперёд вырвался Саймон и взмахнул чеканом, целясь в щель между щитами. Металл звонко стукнул о сталь, не пробив строй. Саймон с перекошенным от злобы лицом замахнулся опять – и снова попал в щит. Его люди, пытавшиеся сжать противника с фланга, были отброшены прикладами и штыками. И тогда солдаты ответили короткой, сокрушительной контратакой – три штыка разом метнулись в грудь Саймону. Тот с животным воплем ужаса рванул за рукав стоявшего рядом Спасителя и швырнул его вперёд, под удары. Боец повис на штыках, испуская дух хриплым пузырём, а Саймон, спотыкаясь, откатился назад, за линию своих.       С противоположной стороны кольца Иезекииль с рассечением на лбу широко расставил руки, оттесняя от драки своих рыцарей и оруженосцев. – Нет! – его голос звучал надтреснуто, но властно. – Назад! Не бросайтесь на штыки!       На секунду воцарилась тяжёлая пауза, нарушаемая только стонами раненых и тяжёлым дыханием обеих сторон. Ниган шагнул вперёд, подняв вверх Люсиль вместо флага перемирия – сейчас она была простой палкой, беспомощной против этой железной стены духа. – Сдавайтесь! – его злой голос прорвался сквозь тишину. – Или все сдохнете!       Офицеры у флагштока переглянулись. Ниган узнал их из описания Дуайта: генерал Крейг и майор Бакстер – оба высокие, сухопарые, с высеченными из гранита лицами и сосредоточенными взглядами. Генерал что-то тихо, быстро сказал помощнику на чужом наречии Востока, будто Нигана и не существовало – но тон сообщения был однозначно полон презрения. Потом майор Бакстер, выпрямившись, бросил ответ, как переводчик, озвучивающий волю монарха дикарям: – За каждого из нас вас падёт десять!       К нему наклонилась Регина. Её шёпот был острым и безжалостным, как лезвие бритвы: – Нельзя больше терять людей. Нам не удержать даже Святилище, если вернёмся с половинным составом.       Ниган стиснул зубы. Она была права. Это уже не бой, а арифметика власти.       И тогда майор Бакстер, выслушав шёпот командира, выкрикнул новое предложение, и в его голосе прозвучал вызов – последняя попытка если не найти достойный выход из западни, то хотя бы умереть с честью: – Генерал Крейг вызывает самого мужественного из вас на поединок! Если ваш человек победит – вы заберёте наше оружие! Если генерал победит – мы уйдём из Форта, и вы вернете наших пленных братьев!       Вариантов не было. Отказ – и эти фанатики пойдут в последнюю атаку, забрав с собой ещё двадцать, тридцать его людей. Слишком дорогая цена за очистку старой крепости. – Поклянитесь, что сдержите своё слово! – прогремел Ниган, вкладывая в голос всю мощь, всю театральность, на которую был способен.       Генерал, не удостоив его взглядом, обратился к своим солдатам: – Клянёмся текстом присяги и американским флагом, что выполним обещание!       И пятнадцать голосов, жёстких и выдрессированных, хором рявкнули в ответ: – Клянёмся!       Эхо раскатилось по двору. А потом Ниган обернулся к бойцам вокруг – к Спасителям, штурмовикам, рыцарям Королевства. К этой разношёрстной орде, которую он называл своей. – Обещаю, что отпущу их на волю – и вы выполните это! – он вскинул вверх Люсиль. – Клянётесь?!       Ответ был нестройным, стихийным – рёв сотни глоток, в котором смешались ярость, усталость и странное, незнакомое чувство общей клятвы: – Клянёмся!       Круг образовался сам собой, как будто по невидимой разметке. Трупы поспешно оттащили в сторону. В центр очищенного пространства вышел генерал Крейг: он был в полной экипировке, только шлем был старого образца, без пластикового козырька для лучшего обзора. В его руках была винтовка с примкнутым длинным штыком, отточенным до бритвенной остроты. Генерал встал в непринужденную стойку и замер в ожидании своего противника.       Ниган медленно провёл взглядом по рядам своих людей, беспощадно отмечая про себя неприятные выводы. Саймон отвёл глаза, делая вид, что вытирает кровь с чекана о штанину. Он только что выжил ценой жизни своего же человека – и не двинется. Чернокожий гигант Джон стоял с опущенным щитом – его единственный глаз был мрачно устремлён в землю. Он хорош как стена, а не клинок для дуэли. Взгляды рыцарей Королевства были прикованы к Иезекиилю – а он медленно, почти незаметно качал головой, бесстрашно глядя Нигану в глаза и утирая кровь со лба. Это не его война; его долг – сохранить ядро своего войска и вернуть людей домой. Штурмовики Регины смотрели на него с невозмутимым видом. Мы не герои, Ниган – и умирать за тебя не собираемся, и так достаточно своих потеряли.       Даже его телохранители – Коннор, Сет, Нгуен, Майлз – молчали, стиснув зубы и впившись в рукояти оружия. Никто не шагнул вперёд – они дрались не ради его дела, а за двойной паёк.       Никто. Не вышел ни один человек. Сука.       Тишина стала физической, давящей всем весом на его одного, Нигана. – Никто не выходит? – голос майора Бакстера, полный ледяного презрения, прозвучал как удар хлыстом. – Только хитростью надеетесь выиграть? У вас сердца как у зайцев!       Слова резали не потому, что были ложью – а потому, что были правдой. Они победили числом, хитростью, грязью – но не доблестью.       Ниган почувствовал, как Регина сделала лёгкое движение вперёд. Его рука, будто сама собой, метнулась в сторону и впилась ей в запястье, сжимая почти до хруста – жест отчаяния и приказа. Нет. Ты – мой тыл; ты – план «Б», если всё пойдёт по пизде.       Он поднял ногу, чтобы сделать первый тяжелый шаг. Он думал не о победе – а о том, что если он падёт здесь, его империя рассыплется в кровавый хаос уже к закату. Его шаг был жертвой, которую требует трон.       Но до того, как он успел сказать решающее слово, из толпы справа навстречу солдатам шагнул еще один боец. Сбросив с плеч тяжёлый бронежилет, хрупкая Лаура чётко сказала, чтобы все услышали: – Я.       Ниган замер на полушаге, воздух вырвался из его лёгких. Он заметил боковым зрением, как стоящий рядом Дуайт весь напрягся, словно его опять ударили током, но не издал ни звука – только еще крепче вцепился за ложе арбалета.       Ниган перевёл взгляд на застывшую в каменном спокойствии Лауру. В её глазах не было вызова, не было ярости – там была пустота, выжженная болью и наполненная одной-единственной, ледяной целью. Это была не храбрость – месть, обретшая плоть.       Он медленно, почти незаметно кивнул ей один раз. Это было не пожелание удачи, а жест признания, принятие её жертвы как вассала, вступающего в бой за своего сюзерена. И в глубине его чёрной, изношенной души что-то ёкнуло – не радость, не облегчение за себя и Регину. Скорее, холодное, профессиональное уважение. Девчонка поняла правила игры лучше всех – и теперь выходила на ринг, чтобы поставить на кон всё.       Генерал Крейг наконец прямо посмотрел на своего противника. Его лицо, исказила гримаса глубокого, немого оскорбления – но сейчас он снизошёл до того, чтобы ответить противнику лично (и Нигану от этого стало еще досаднее): – Что, мужчин среди Спасителей не осталось – раз сюда выходит женщина? – Ты приказал пытать мужчину, который мне дорог. Иначе он бы вышел сюда сам, – сквозь зубы процедила Лаура, расстегивая молнию кожаной куртки       Что-то изменить было уже поздно – круг сомкнулся, ритуал был запущен. В последнем бою кровавого конфликта вот-вот должны были сойтись седой ветеран, закованный в сталь, и худая девчонка с ножом на поясе, в чьих глазах горел огонь личной войны. И Ниган понятия не имел, чем всё это закончится.

***

      Внутри у Дуайта что-то шевельнулось, когда Лаура вышла вперёд – не огонёк былой любви, а скорее ледяной укол под рёбра, сжатие в груди как перед падением с высоты. Он ждал, что вызов примет кто-то другой – одноглазый Джон, кто-то из рыцарей короля, даже сам Ниган. Пока все будут смотреть на гладиаторский бой, он планировал тихо отделиться от толпы и уйти вглубь казематов. Найти Теодора там в темноте, где пахнет лекарствами и страхом, – и сделать то, для чего выжил. Но её шаг вперёд смешал все карты, перечеркнул план одним движением.       Он протискивался к ней через толпу Спасителей, локти и приклады винтовок больно упирались в его ещё ноющие бока. Она стояла, скидывая с плеч короткую кожаную куртку, и её спина в потной серой рубахе была неестественно прямой, будто струна, которую вот-вот порвут. – Зачем? – только и выдохнул он, настигнув её. Слово вырвалось озлобленно, хрипло, но под этой злобой клокотал немой крик.       После возвращения он был поглощён только местью. Лаура была тенью рядом, сиделкой, тёплым комком в холодной постели по ночам – но не той путеводной звездой и музой, что раньше. Он цеплялся за свою холодность как за броню. Боялся, что если даст слабину, если кто-то снова увидит эту его трещину, в неё тут же влезут когтями и разорвут на части, как Теодор. Она видела его отчуждённость – и, должно быть, приняла на свой счёт. Пока он валялся на матрасе, глотая таблетки, она на тренировках карабкалась по стенам с верёвкой. Она искала свою месть – а может, и смерть. И вот нашла.       Она обернулась. Её карие глаза, обычно такие живые, сейчас были плоскими и тёмными, как два высохших колодца. В них бушевала буря – обида, своя выстраданная боль, ярость и то самое, леденящее отчаяние, которое он узнавал. – Другого пути нет, Дуайт.       Он понял: её не переубедить, да и поздно. А сам он, с его трясущимися руками и телом, которое ныло при каждом резком движении, не продержался бы и десяти секунд в открытом бою. Беспомощность обожгла его, как раскалённое железо. – Попробуй измотать его, – прошипел он, хватая её за пояс и затягивая ремень потуже, будто пытаясь привязать её к жизни. – Он слишком перегружен весом брони, да и возраст должен сказаться. Кружись, уклоняйся.       А потом он добавил, видя лишь знакомый стилет в ножнах на её поясе: – Тебе нужно оружие получше.       Дуайт окинул взглядом клинки, топоры и копья в руках Спасителей вокруг. На миг в голове мелькнула безумная, ядовитая идея – потребовать у Нигана Люсиль. Просто чтобы увидеть, как изменится его нахальная морда. Но тут сама Лаура указала пальцем. – Это.       Он проследил за её взглядом. Чекан Саймона – острый шип, способный пробить и бронежилет, и каску при удаче. Грубое, но не сковывающее движения оружие. Дуайт с горечью про себя одобрил выбор. Она становится такой же, как и все – хладнокровной убийцей, палачом.       Саймон встретил их просьбу тупой тёмной яростью: – Чё?       Его усы дёрнулись, пальцы крепко сжали длинную рукоять; но потом его взгляд скользнул поверх них, к Нигану, и в нём что-то дрогнуло – понимание, страх, ненависть. Резким движением он протянул чекан Лауре: – Проломи ему голову, сука – или проломят тебе, – прошипел Саймон, плюнув ей под ноги. – Будь начеку, – пробормотал он ей, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Генерал опытен, хоть и немолод.       Круг зрителей вокруг двух бойцов сомкнулся. Дуайт впился в них взглядом, ловя каждое движение, каждый намёк на напряжение в мышцах. В ушах отдавалось его собственное сердцебиение, заглушая ропот толпы.       Генерал Френсис Крейг стоял неподвижно, винтовка со штыком небрежно покоилась в его руках как продолжение тела. – Жаль мне тебя, девочка, – его голос прозвучал ровно и без злобы, с каким-то отстранённым сожалением. – Майор Бакстер рассказал о твоей храбрости при обмене. Последний раз тебе говорю: оставь это дело мужчинам. – Становись, – отрезала Лаура с нетерпеливой, злой решимостью. – Ты хотела этого, – мрачно заметил он. Потом взглянул на ясное, безоблачное небо. – И охота умирать в такой день? – Видно, генерала будут хоронить – вот небо и радуется, – бросила она в ответ, и в толпе Спасителей кто-то одобрительно загоготал. – Готова? Начинай.       Они медленно сходились, мягко ступая по высохшей земле. Лаура, держа чекан двумя руками, вдруг замахнулась и ринулась вперёд. Он внутренне сжался: «Не так! Слишком широко!»       Генерал лишь слегка отклонил корпус, и шип просвистел в сантиметре от его плеча. Вторая атака – он подставил винтовку, и древко чекана со звоном ударилось о ствол. – Оружием машешь, как дубиной, – сухо отметил Крейг с разочарованием учителя. – Давай, шлюха – прикончи его! – рявкнул кто-то из Спасителей. – Пизда ей… – приглушенно ответили сзади в толпе. – Ставлю сотню талонов на генерала, – совсем тихо зашепталась где-то рядом с ним, чтобы не услышало начальство. – Принято, – приговором прозвучал ответ Мика, устроившего бизнес даже во время войны.       Лаура, рыча, снова попыталась вонзить шип ему в грудь. Генерал сделал ловкий ответный выпад винтовкой, подцепил чекан ниже острия и резко дёрнул на себя. Оружие вырвалось из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упало в пыль.       В толпе Спасителей кто-то матерно выругался, кто-то нервно засмеялся. Дуайт почувствовал, как ноги стали ватными.       Обезоруженная Лаура отпрыгнула назад. Теперь генерал пошёл в атаку – его удары штыком были точными и выверенными, словно он отмерял расстояние циркулем. Лаура отскакивала в сторону, уворачивалась за счёт обостренной реакции, пятясь к кольцу солдат. Те, не дрогнув, вытолкнули её щитами обратно – прямо навстречу колющему выпаду штыка.       Дуайт едва сдержал крик.       Но в последний миг Лаура нырнула вперёд, проскочила под смертоносным стальным жалом и грохнулась на землю. Генерал развернулся, нанёс удар сверху вниз – она откатилась, штык с сухим шуршанием глубоко вошёл в песок в сантиметре от её головы. Ещё удар – снова мимо. Давай, вставай!       Тогда генерал, с лёгкой усмешкой, решил закончить. Третий удар штыком снова пришелся в землю – но на сей раз Лаура, откатываясь, швырнула в его лицо горсть песка и земли. Он инстинктивно дёрнул головой, на секунду ослепнув. И в этот миг она навалилась всем весом на увязшую в песке винтовку, а потом, сгруппировавшись, ударила его ногой в живот.       Генерал с коротким стоном отшатнулся на пару шагов. Со стороны Спасителей рванулся одобрительный, звериный рёв. Дуайт выдохнул – воздух обжёг лёгкие. Она поднялась, она ещё в игре.       Генерал провёл ладонью по лицу, счищая грязь – в его глазах впервые вспыхнула холодная, профессиональная злость. Кто-то из солдат сунул ему в левую руку стальной щит, а в правую – небольшой, зловеще блеснувший на солнце топорик. – Подними, – приказал он, кивнув на валяющийся чекан.       Лаура подхватила оружие и снова ринулась в атаку. Все её удары приходились по щиту – и чекан каждый раз беспомощно отскакивал или скользил по листу толстой стали. А потом настал черед Лауры обороняться – она отпрыгивала от выпадов топора, её движения все больше напоминали панику. Разъяренный её упрямством генерал внезапно швырнул в неё топорик – она едва успела пригнуться, и оружие с оглушительным лязгом врезалось в щит Джона, стоявшего в первом ряду.       Теперь генерал отбросил и щит – детина сержант подал ему тяжёлый армейский палаш. Пощадой уже и не пахло. Он теснил её сокрушительными ударами, рассчитанными на то, чтобы разрубить ее пополам. Лаура уже не думала о контратаках – только о выживании. И вот новый удар, скользнув по древку, вырвал чекан из её рук, и тот отлетел далеко в сторону.       Дуайт судорожно схватился за арбалет – и понял, что оружие разряжено. Зарычав от натуги, он попробовал одной рукой натянуть тетиву, не отрывая взгляда от Лауры. В голове неумолимо била одна-единственная мысль: не успею.       Генерал на мгновение замер, подняв палаш двумя руками над головой для финального удара. На его лице промелькнула жёсткая усмешка: он дал ей шанс, она его не использовала. Теперь всё кончено.       И в этот миг Лаура сделала последнее движение: быстрый, резкий взмах рукой от пояса. Стилет блеснул в воздухе короткой серебристой вспышкой – и с тихим, чавкающим звуком вошёл под край шлема, точно в левый глаз.       Генерал Крейг издал короткий удивлённый стон. Палаш выпал из его ослабевших рук. Он пошатнулся и рухнул на спину, как подкошенный дуб – из глазницы торчала лишь тонкая, изящная рукоять.       На секунду воцарилась оглушительная тишина. Потом её разорвал дикий, триумфальный рёв Спасителей. Лаура, вся в грязи, с расширенными от адреналина глазами, в шоке смотрела на поверженного противника – а затем вскинула кулаки к небу и издала свой собственный хриплый крик.       Солдаты Форта несколько секунд потрясенно смотрели на тело своего павшего вождя – а потом молча вновь сомкнули ряды, выставив перед собой оружие. – Сдавайтесь! Вы поклялись! – прогремел Ниган, выходя вперёд.       Майор Бакстер, не глядя на него, обменялся усталым взглядом с другим офицером. Его голос был чистым и твёрдым, как сталь: – Мы поклялись, что вы заберёте наше оружие.       И они синхронно, как на параде, вонзили штыки друг другу в сердце – и рухнули на песок. Следом без суеты их солдаты приставили стволы к вискам товарищей и нажали на спуски, или перерезали глотки тем, кто стоял рядом. Это был быстрый, жутко организованный акт коллективного самоубийства, последний акт дисциплины и посмертной преданности вождю.       Рёв Спасителей смолк, сменившись сначала недоумённым гулом, а потом тяжёлым неловким молчанием. Дуайт смотрел на груду тел у флагштока. Он не чувствовал радости – только стыд, омерзение и странное, леденящее понимание. Они предпочли такой конец, у них были принципы, за которые они согласились умереть. А у него? У него была только месть, и она только что была украдена Лаурой.       Ниган опомнился первым – он кивнул подступившему Гэвину: – Сражались как волки – но погибли, как воинам достойно. Похороните их с почестями за стенами.       Это не было уважением, понял Дуайт. Это был жест хозяина, отдающего дань упрямству забитого насмерть породистого пса.       Потом Ниган повернулся к Лауре – его лицо озарила широкая, театральная улыбка шоумена. Он подошёл и хлопнул её по плечу в грубом и одновременно дружественном жесте. – Молодец, Вайнона, – сказал он достаточно громко, чтобы слышали стоящие рядом. – Заслужила свой «Оскар»! За лучшую женскую роль… – он сделал драматическую паузу, и его глаза, полные яда, встретились со взглядом Дуайта, – …второго плана. Потому что ты всегда будешь второй.       И он положил свою тяжёлую ладонь на плечо стоявшей рядом Регины – давая тем самым понять, что все остальные из этого союза навсегда исключены.       Внутри Дуайта озлобленное пламя превратилось в алмаз абсолютной ненависти. Он смотрел на Лауру – униженную, использованную и выброшенную. Смотрел на Нигана – самодовольного и всесильного. И в этот момент все его планы слились в одну простую цель.       Этот человек должен умереть. И он, Дуайт, будет тем, кто приведёт приговор в исполнение. Не ради власти – ради неё, ради себя. Ради того, чтобы больше никто и никогда не мог вот так взять то, что ему дорого, и растоптать это на глазах у всех.

***

      Ниган стоял посреди двора Форта Вашингтон и смотрел, как Гэвин с почти уважительной аккуратностью накрывает тело генерала Крейга старым американским флагом, спущенным с флагштока. Тряпка из мёртвого мира только мозолила глаза – Гэвин одним движением и посмертно наградил генерала, и уничтожил последний символ его власти. Потом его люди стали попарно выносить тела солдат в камуфляже за стену. С убитых уже сняли оружие, бронежилеты и шлемы – заслуженные трофеи этой войны; тела же были просто мусором, который нужно убрать с игровой площадки.       Ниган окинул взглядом поле. Цена за его победу еще лежала здесь – два десятка павших Спасителей, застигнутые старухой с косой в самых разных позах. Меньше, чем он боялся; больше, чем хотелось бы. Победа далась нелегко, но предполагаемые трофеи – оружие, запасы продовольствия, сам Форт как дополнительное убежище, поднятый до небес авторитет власти – окупали всё. На стенах и у ворот толпились несколько сотен его людей, ещё столько же оставалось на стадионе. Горсть воинов Королевства держалась особняком, тихо радуясь скромным потерям за участие в бойне.       Из тёмных провалов казематов и распахнутых дверей штаба Спасители начали выводить оставшееся в живых население Форта. Их гнали вперёд, как стадо. Человек пятьдесят: технический персонал в замасленных комбинезонах, учёные в помятых халатах, несколько захваченных Иезекиилем солдат, женщины с пустыми от ужаса глазами, парочка притихших от ужаса детей. Их всех построили перед ним и заставили встать на колени.       Ниган подождал, пока стихнет гул. Потом сказал властно, чтобы услышали первые ряды: – Встать.       Никто не пошевелился. Они смотрели в землю, вжав головы в плечи – отупевшие от страха болванчики, дрожащая биомасса. – ВСТАТЬ! – его голос, как рёв двигателя, ударил по площади. – Вы же свободные люди!       Они зашевелились, неуверенно поднялись.       Ниган сделал паузу, давая тишине стать полной, а потом спокойно начал обращение. Говорил он ровно, с той самой проникновенной интонацией учителя, объясняющего очевидное глупым детям: – Уверен, многие из вас до сих пор не знают, как меня зовут. Я Ниган.       Он прошелся взглядом по лицам, выискивая признаки понимания, страха, ненависти. Нашёл всё. – И я не обычный бандит с большой дороги – как вы, наверное, подумали. Ещё до начала нашей… недоразумения с доблестным генералом Крейгом, я отправил ему письмо с парламентёром. Обещал, что в случае добровольной капитуляции, выдачи половины припасов и присяги лично мне никто не пострадает. Никто.       Он развёл руки, изображая искреннее недоумение. – Что же решил генерал? Он приказал пытать моего посла на глазах у моих людей. Неприкосновенную в старые-добрые времена персону, между прочим! И спровоцировал начало большой войны.       Это была наглая, циничная и абсолютная ложь. Он вкладывал в неё всю силу своего убеждения. Они должны были в неё поверить. Потому что альтернативой было признать, что их мир пал под натиском дикарей, беспощадно льющих свою и чужую кровь ради милости мужика с битой. – Но теперь генерал мёртв, и большинство его солдат тоже. А я стою здесь.       Он сделал шаг вперёд, и несколько человек в первом ряду инстинктивно попятились. – Другой главарь большой банды приказал бы перерезать вас всех, – он бросил взгляд на своих головорезов – и те, уловив сигнал, заухмылялись, –а перед этим, конечно, хорошо покувыркаться с вашими женщинами. Но мы – не обычная банда.       Он ударил себя кулаком в грудь, где под курткой билось мёртвое бездушное сердце. – Мы – Спасители! И мы спасём ваши грешные души, несмотря на ваше упорное и… давайте будем честны, совершенно бессмысленное сопротивление.       Его голос снова стал «отеческим», почти жалостливым. – Конечно, заработать прощение будет трудно. Очень трудно. Вам придётся начинать всё сначала. Тяжёлым, грязным трудом зарабатывать первые баллы на еду и дырявый матрас в общем бараке. Но! – он поднял палец, – при должном усердии, при преданности… вы сможете подняться высоко. Стать одним из моих лейтенантов – как Саймон, как Гэвин, как Дуайт.       Он видел, как в глазах некоторых мелькнула искорка – не надежды, а расчёта и животного желания выжить любой ценой. Именно на это он и рассчитывал. – Но это будет исключительно ваш выбор. И сделать его нужно прямо сейчас. Кто готов присоединиться к Спасителям ради высокой цели и своего… светлого будущего – встаньте на одно колено!       Волна покорности прокатилась по рядам – большинство пленников рухнуло на колено почти сразу, как подкошенные. Ниган быстрым сканирующим взглядом отмечал новые лица. И среди прочих увидел Теодора – этот чистый мужичок с аккуратно прилизанными волосами затесался среди учёных. Он не спешил, но и не сопротивлялся: с почти балетной грацией он опустился на одно колено, склонив голову с таким видом, будто принимал почётную награду. Ублюдок.       Но не все последовали общему примеру. Несколько фигур остались стоять. Польский упрямец Ян выпрямил спину и глядел на голый штырь флагштока, где пали его братья; ещё трое израненных солдат тоже остались неподвижны. Как и четверо гражданских – пожилой мужчина, бородатый механик в промасленном комбинезоне и женщина, обнявшая сзади мальчишку-подростка.       Ниган замер, изобразив на лице театральное, преувеличенное раздумье. Он медленно снял Люсиль с плеча, взвесил её в руке, будто оценивая баланс. – И что же мне с вами делать? – задался он риторическим вопросом, а потом перевёл взгляд на стойких. – Вы не собираетесь работать на меня… Но и отпустить восвояси я вас не могу. Вдруг вы задумаете мне отомстить? И, страшно подумать, даже найдёте для этого исполнителей?       Он сделал шаг к ним, и его лицо вдруг исказила неподдельная, свирепая злость. – Может, мне просто расхуярить вам всем головы своей Люсиль, и дело с концом?!       Он отвёл биту назад для удара, и в толпе Спасителей кто-то одобрительно заурчал. В этот момент он поймал взгляд Регины – та стояла чуть в стороне, её серые глаза холодно сканировали его: «Ты что, серьёзно? После всего, что мы планировали?». Он почти незаметно, только для неё, подмигнул: «Всё под контролем, дорогая».       И тут же опустил Люсиль, разочарованно вздохнув. – Нет. Это будет слишком просто. Эй, король!       Иезекииль с размазанной по лбу кровью вздрогнул, будто его ударили током. Он медленно сделал шаг вперёд и заметно напрягся. – Ты вечно жалуешься, что у тебя мало людей осталось – вот тебе новобранцы! – Ниган широким жестом указал на стоявших. – Забирай этих упрямцев себе – и научи их манерам! А не то при следующей нашей встрече Люсиль точно напьётся их высокомерной крови!       Регина молча кивнула ему: «Умный ход. Опасный, но умный». Он награждал Иезекииля за верность и усиливал Королевство, но одновременно подкидывал ему заведомо нелояльное ядро, семя будущего раздора.       Иезекииль поклонился, но благодарность в его глазах была неискренней и вымученной. – Мы примем их, как своих. И постараемся указать им правильный путь. – Да уж постарайся, – фыркнул Ниган. – Закрой их на ночь в комментаторской под охраной. А то мои ребята обидятся, что их добычу увели, – и могут с этими твоими «новобранцами» расправиться по-тихому.       Потом он подозвал Сета, своего молчаливого телохранителя. – Возьми десяток самых надёжных. Немедленно грузи всех, кто на колени встал, в грузовики – и вези под конвоем прямо в Святилище. Карсону скажи, чтобы пока всех держал в отдельном крыле. До моего возвращения не кормить – а там мы их распределим по работам.       Он наблюдал, как новая партия «Спасителей» потянулась к воротам под конвоем. И вот тогда к нему подошёл Дуайт. Подошёл не как подчинённый, а как призрак – тихо, с лицом, высеченным из льда и ярости. – Он тут, среди тех, кто встал на колено. Отдай Теодора мне.       Ниган медленно повернулся к нему с усталым раздражением педагога, у которого не хватает терпения на тупого ученика. – Я видел, Дуйат. Аккуратный такой, ухмыляется. Знаешь, он даже поклон мне сделал, гад. – Ниган… – Нет.       Ответ прозвучал окончательно и бесповоротно, как щелчок затвора. Ниган сделал шаг ближе, понизив голос до опасного, интимного шёпота. – Он теперь Спаситель. Присягу мне дал. Ты помнишь закон? Мой закон. За самовольное убийство своего – смерть. Точка. Ты что, хочешь, чтобы я тебя – самого хитроумного ублюдка во всём Святилище – завтра казнил у всех на глазах из-за этого конченого ублюдка? Хочешь оставить Регину без моего самого ценного советника? Хочешь, чтобы Лаура снова осталась одна – и на этот раз по-настоящему?       Он видел, как в глазах Дуайта борются ярость и понимание – и поэтому сменил тактику, и его тон стал почти заговорщицким. – Послушай. Он не будет в Святилище, я отправлю его на аванпост к Гэвину. Там он будет чистить сортиры и подвязывать хвосты кобылам Иезекииля. Под присмотром Гэвина, который тоже не любит маньяков. Ты и твоя фурия останетесь со мной. Он – там. Ваши пути не пересекутся. Это лучшее, что я могу сделать. Он стал моим инструментом, Дуайт – а я не ломаю свои инструменты, пока они полезны… или пока они не сломают сами себя.       И в этот самый момент мимо них, сопровождаемая двумя штурмовиками, проходил хвост колонны новобранцев. Среди них был и Теодор – он шёл спокойно и почти небрежно. Увидев Дуайта, Теодор не испугался: он замедлил шаг, его губы растянулись в тонкую и учтивую улыбку врача. Он слегка наклонил голову – не в поклоне, а как специалист, узнавший интересный случай. И шепнул так, что слышно было только им троим: – Рад видеть вас в добром здравии, Дуайт. Надеюсь, ваши раны заживают. Они были… очень выразительными.       И, не дожидаясь ответа от Дуайта, он пошёл дальше, затерявшись в толпе.       На побелевшем лице Дуайта смешались дикая ярость и потаенный ужас от воспоминаний в подвале – он замер, судорожно вцепившись пальцами в ложе арбалета. Ниган наблюдал за этой сценой с отстранённым любопытством, смешанным с лёгким отвращением. – Видишь? – тихо, уже без тени снисхождения, сказал он. – Он уже смирился с поражением. Не занимай освободившееся место психопата, Дуайт – у нас с тобой игра в долгую. Кто старое помянет – тому глаз вон. Понял?       Он хлопнул Дуайта по плечу – жест тяжёлый, полный скрытой угрозы и напоминания об иерархии. Дуайт не ответил, просто смотрел в сторону ворот и удалявшейся колонне новичков.       Ниган уже забыл про него. Он поднял Люсиль над головой и крикнул на всю площадь, перекрывая начинающийся гул: – Завтра – домой! А сегодня мы спим под крышей этого долбанного Форта! И будет пьянка, суки, до самого утра! ПИР ПОБЕДИТЕЛЕЙ!       Рев, который поднялся в ответ, был оглушительным, животным, освобождённым. Это был рёв зверей, получивших свою долю мяса. Ниган победно стоял среди этого рёва с Люсиль на плече и ловил взгляд Регины. В её глазах он читал не триумф – а то же, что чувствовал сам: усталое, тяжёлое удовлетворение от хорошо сделанной грязной работы. Они выиграли этот день. Но он знал, что завтра игра начнётся снова, и ставки будут только выше.

***

      Вечер победы в Форте Вашингтон пах дымом костров, горелым мясом с импровизированных вертелов, кислым пивом и потом людей, не мывшихся четвертые сутки. Алкоголь, добытый Миком со склада Форта и своих потаенных запасов, лился рекой, яркие языки пламени отбрасывали пляшущие, уродливые тени на древние кирпичные стены. Шум стоял такой, что в ушах звенело: гогот, матерные песни, звон разбиваемого стекла, женский визг, в котором нельзя было отличить восторг от боли.       Иезекииль с повязкой на голове шёл через эту вакханалию, стиснув челюсти от омерзения. Его рыцари остались на стадионе, охраняя свой лагерь и тех немногих пленников, что Ниган столь «великодушно» им подарил. Завтра они отправятся домой. Сегодня же он обязан почтить вниманием Нигана – и его встречали без прежней немой угрозы, но и без уважения. Спасители хлопали его по спине, тыкали в него грязными пальцами, кричали что-то неразборчивое. Он был для них чудаком, диковинкой, призраком другого мира, который они только что окончательно растоптали. – Милости прошу к нашему шалашу! – взвизгнул перед ним коротышка Майлз, театрально раскланиваясь и едва не упав.       Спасители вокруг едва животы от смеха не надорвали.       Прежде чем он успел что-то ответить, тяжёлая ладонь Гэвина легла ему на плечо. Иезекииль обернулся: обычно каменное лицо Гэвина разрумянилось от выпитого, глаза блестели неестественным блеском. – Здорово, Иезекииль! Неплохую отметину тебе оставили на память! Как это у вас… «Noblesse oblige», верно? Ничего, скоро поправишься! Ну пойдём, пойдём к Нигану – грех за такую победу не выпить! – он почти потащил его к длинному ряду грубо сколоченных столов и скамеек, во главе которого восседал Ниган.       Тот обнимал сидящего по правую руку Саймона, а левой поднял полную стопку. – Как там Цезарь говорил? «Пришёл, увидел, застрелил»? – проорал Ниган. – Кажется… победил, – икнув, отозвался Саймон – довольный, как объевшийся сметаны кот. – Да поебать! Главное, что наша взяла! – ухмыльнулся Ниган, и его глаза, блеснувшие в огне, встретились с взглядом Иезекииля. В них было удовлетворение хищника, сожравшего добычу, и какая-то усталая теплота. Он кивнул, отпуская Саймона, и слегка приосанился на раскладном стуле. – Налей ему, Гэвин. К нам сам Король Иезекииль в гости пришёл.       Гэвин уже протягивал стопку, налитую до краёв – Иезекииль хмуро посмотрел на жёлтую жидкость внутри. – Спасибо. Я за чужой счёт не пью.       Ниган покачал головой, изобразив театральное огорчение. – Ну что ты! Тут ничего не бывает за чужой счёт, Иезекииль! Ты с нами под стенами этого форта три ночи мёрз? Так теперь погрейся немного! ЗА ПОБЕДУ НАД ГЕНЕРАЛОМ!       Он крикнул последнюю фразу на всю площадь, поднимая свою стопку. Сотни голосов подхватили тост. Иезекииль неохотно протянул руку за стопкой и чувствовал, как его ладонь становится влажной. В голове, против воли, всплыл образ генерала Крейга – достойного человека с принципами, за которые у него хватило духу умереть. В отличие от его, Иезекииля. Он резко, одним движением, опрокинул стопку в горло – огненный виски прожёг пищевод и почти моментально ударил в голову. – Хорошо пошла? – спросил Саймон, прищурившись. – Отлично! – хрипло выдохнул Иезекииль с тихой злостью. Не к Нигану, не к Саймону – к себе.       Ниган наблюдал за ним с тем же оценивающим, почти профессиональным интересом. – Характер у тебя наш, как у настоящего Спасителя. Только вот живешь ты не по понятиям – о завтрашнем дне не думаешь. – Я сам по себе, – процедил Иезекииль, чувствуя, как тепло алкоголя начинает растекаться по жилам, притупляя остроту мыслей. – Так не бывает, Иезекииль. Выпьешь ещё с нами?       Жирный Джо, переваливаясь, подошёл и налил всем четвёртым. Саймон рявкнул на него: – Чё пялишься, жирный ублюдок? Ты ещё сявка с мужиками виски пить.       Ниган жестом отстранил его и снова обратился к Иезекиилю: его голос стал чуть тише, почти задушевным, но без тени сочувствия. – Понимаю, тяжко. Сколько своих потерял?       Иезекииль закрыл глаза на мгновение. Альваро, сражённый пулей на стене. Уинстон, заколотый в той дикой потасовке. – На штурме – только Альваро. И ещё Уинстон два дня назад.       Саймон недовольно хмыкнул, отпивая из стопки. Ниган лишь кивнул со спокойным видом – как у бухгалтера, сводящего баланс. – Сочувствую. Считай, сегодня я тебе их компенсировал. – Он кивнул головой на пьяную вакханалию вокруг. – Ты не смотри на это как на свинство. Устали люди – пусть веселятся как умеют.       Он сделал паузу, и в его глазах на миг мелькнуло что-то вроде усталой горечи. Это было настолько искренне, что Иезекииль насторожился. – Мало верных-то людей… Не хотят смириться с моей волей. Никак не поймут эти дураки, что нельзя быть великими, опираясь на одну только грубую силу – правила тоже нужны.       Иезекииль слушал, и в его душе что-то шевельнулось – не странное согласие, а леденящее понимание. Этот монстр в шкуре человека думал о том же, о чём и он: о долге, о верности, о системе. Просто их системы были выстроены из разного человеческого материала. – Вот ты, например, – Ниган наклонился через стол, и его взгляд стал почти гипнотизирующим. – Служить-то ко мне пойдешь? Можешь по-прежнему называть себя Королём, да хоть Императором Китая – только преклони колено, поклянись в верности и введи у себя такие же правила, как у нас в Святилище.       Тяжелая и неловкая тишина повисла вокруг их маленького островка, даже пьяный гул вокруг как будто стих. Саймон замер, его налитые кровью глаза перебегали с Нигана на Иезекииля и обратно, полные немого изумления и зависти. Гэвин просто отвёл взгляд, смотря в бутылку.       Иезекииль сжал свою стопку, не отрывая её от стола. Он посмотрел сквозь жёлтую жидкость, как в мутное зеркало, в котором видел будущее: поля Королевства, высокие стены, своих людей. И тень окровавленной биты, навсегда нависшую над ними. А потом поднял глаза. – Опасна власть, когда с ней совесть в ссоре, – он тихо процитировал Шекспира без театрального пафоса. – И добродетель стать пороком может, когда её неправильно приложат.       Ниган не шелохнулся – только его глаза стали холодными, как сталь в морозную ночь.       Молчание затянулось. – Он отказывается, – наконец спокойно пояснил Гэвин. – Я понял, – с нажимом отчеканил Ниган. Его лицо вновь стало маской безжалостного тирана – он медленно поднялся, отодвинув складной стул. – Теперь Королевство будет платить на четверть меньше прежнего – за поддержку здесь. Завтра можешь уходить со своими.       Иезекииль не стал напоминать, что три дня назад тот пообещал снизить дань наполовину – искушать свою удачу дальше не стоило. А Ниган развернулся и ушёл, растворяясь в темноте ночи. – А вы чего вылупились, ёб вашу мать?! Сдриснули отсюда! – рявкнул Саймон, срывая накопившуюся злобу на прислуживавших за столом Спасителей. Усатый залпом выпил свою стопку, злорадно глянул на Иезекииля – взглядом, в котором смешались презрение и какое-то дикое уважение – и тоже отправился по своим делам.       Гэвин на другой стороне стола тяжело вздохнул. Он поднялся, пошатываясь, и наклонился к Иезекиилю. – Дурак ты, Иезекииль, – прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, пьяная грусть. – Нигану так просто не отказывают.       И он ушёл, оставив Иезекииля наедине с его стопкой и нетронутой стопкой Нигана.       Иезекииль сидел, ощущая холод стекла в пальцах. Вокруг бушевала жизнь в её самом первозданном, грязном виде. Рыжая Пола, та самая бесстрашная мотоциклистка, страстно целовалась с каким-то молодым Спасителем, вцепившись ему в волосы. Мойщица тарелок Марго томно расслабилась на коленях у гиганта Джона – одной рукой обнимал её, а другой жадно глотал пиво из огромной кружки. Рядом кучка Спасителей ржала в голос с очередной похабной шутки Майлза. Где-то в темноте за рядом пушек, судя по стонам, сношалась горячая парочка Спасителей.       А потом появились музыканты. Пожилой дядька с сигаретой в зубах легонько забренчал по бубну, требуя к себе внимания. Мужик с выгоревшим ирокезом ударил в пузатый барабан голыми ладонями. А потом к костру вышла Арат, суровая командирша охраны, открыла футляр и достала… скрипку.       И они вместе заиграли визгливую, сумасшедшую, яростную композицию, в которой бубен доставал до самого сердца, барабан отбивал ритм, а скрипка выла раненым зверем. Народ вокруг приветственно захлопал в такт, а потом пустился в пляс – в исступлённое, хаотичное движение тел, в кривляние, в выплёскивание наружу всего страха, всей ярости, всей накопленной животной радости выживших.       Иезекииль смотрел на это варварство сердито, с отвращением и тихой завистью. В его груди клокотало что-то тёмное и горячее – горечь потерь, стыд за компромиссы, ярость на весь этот мир и на себя самого. Он схватил свою стопку, выпил. Потом потянулся и опрокинул в себя стопку Нигана. Двойной удар огня в голову – и этого оказалось достаточно.       Он встал, шагнул в круг – его движения были резкими, угловатыми. Он взял под локоть кружившуюся Полу, сделал с ней два бессмысленных оборота, отпустил, а потом ворвался в самый центр толпы.       И понеслось. Это не был танец, это был его ритуал изгнания бесов. Ноги выбивали дробную, яростную чечётку — дробь выстрелов, стук сапог по асфальту дорожки. Руки взмахивали широко, рубя воздух невидимыми мечами. Левая нога резко выбросилась в сторон, поражая в грудь невидимого противника. Он кружился, и мир вокруг превращался в размазанное пятно огней и кривляющихся лиц.       И тут он столкнулся грудь в грудь с Саймоном. Тот зыркнул налитыми кровью глазами и со всей дури наступил ему на ногу – резкая боль пронзила Иезекииля. Он еле слышно простонал, и в этот миг всё его королевское достоинство, вся выдержка, вся скорбь – испарились. Осталась только чистая, животная ярость. Саймон попытался наступить ещё раз, но Иезекииль, в такт дикой музыке, ловко отскочил раз, другой. А на следующем такте сам шагнул вперёд и каблуком своего сапога со всей силы наступил на ногу Саймона.       Тот со стоном согнулся пополам с гримасой боли и изумления. Через пару секунд он выпрямился, его пьяные, бешеные глаза впились в Иезекииля. И вдруг… усы Саймона дёрнулись – на его лице расползлась хищная, уважительная усмешка. Усмешка зверя, признавшего в другом звере равного.       Иезекииль, задыхаясь, ответил ему спокойной, вымученной усмешкой. И толкнул его руками в грудь – не чтобы свалить, а как вызов.       И они стали плясать на пару – два безумца в центре общего безумия. Саймон начал подвывать волком, выгнув дугой спину и размахивая руками; Иезекииль снова отбивал свою исступлённую чечётку, тряс кистями, как будто отгоняя призраков. Спасители вокруг замерли, а потом рванули оглушительный рёв. Они аплодировали, свистели, кричали; они приветствовали не Короля – а дикаря, которого он в себе выпустил. Своего, настоящего.       Музыка захлебнулась, и танец закончился так же внезапно, как и начался. Иезекииль остановился, грудь его ходила ходуном, в ушах гудело. Тепло сменилось ледяной пустотой. Он обвёл взглядом толпу, увидел восторженные пьяные рожи. А потом он понял, что фактически стал Спасителем, даже отказавшись от предложения Нигана. И это было гораздо хуже, чем на минуту перестать быть королём.       Иезекииль шагнул прочь от костра, отпихнул от себя рыжую Полу, протолкался сквозь толпу, спотыкаясь через шаг. Шум снова накрыл его, но теперь он был просто посторонним шумом. Он шёл прочь в темноту, к своим людям на стадионе. Его тело горело, а внутри была ледяная, звенящая тишина. Он выполнил свой долг союзника. Он выжил, он даже был принят в стаю – но корона на его голове, которую кроме него никто не видел, теперь отливала не золотом, а тусклым свинцом позора и познания. Он был другим. И завтра ему предстояло вести своих людей домой, глядя им в глаза – и уже зная то, чего не знали они.

***

      Раздражение гнало Дуайта по коридорам штаба Форта, превращая каждый шаг в очередной удар по его плану мести. Теодор ушёл под крыло Гэвина, став очередным винтиком в механизме Нигана. Его личная война оказалась отменена высочайшим повелением – и эта мысль разъедала его изнутри, как кислота, оставляя после себя только пустоту и новую, более холодную ярость. На Нигана.       Он толкнул дверь, и она с тихим стоном отворилась, впустив его в кабинет генерала Крейга. Три дня назад здесь пахло властью, порядком и холодной решимостью. Теперь – хаосом, разлитым чернилами и вонью захватчиков. Парадный мундир в открытом шкафу висел, как шкура ободранного мамонта – все награды, все знаки отличия кто-то аккуратно содрал. Дуайт мельком видел, как Мик уже вёл бойкую торговлю «сувенирами для героев» у костра.       Стол генерала был осквернён: верхний ящик вырвали с мясом, оставив рваные щепки на полу. Дуайт сел в кресло – пружины жалобно скрипнули под ним. Он порылся среди бумажного хаоса, отшвыривая служебные приказы и карты – и наткнулся на конверт. Это было письмо генерала в Конгресс, и было написано еще до наступления конца света. Дуайт просмотрел строгие, выведенные каллиграфическим почерком строки о лжи власти: «Конгрессмен Уибэр и члены комиссии по делам вооруженных сил. Я обращаюсь к Вам, чтобы положить конец вопиющей несправедливости. Наши сотрудники из военно-морской разведки осуществляют незаконные операции во всех странах мира. Когда они исчезают, их семьям рассказывают лживые истории о том, что случилось, и не дают финансовой компенсации их семьям. Их хоронят без почестей – а ведь парни отдали жизни за свою страну. Это возмутительно…».       Дуайт читал, и каждая фраза впивалась в него зазубренным крюком. Он чувствовал себя сообщником в этом преступлении – не против системы, а против таких же солдат, как и он когда-то.       Под письмом лежала истончившаяся от частого касания бумажка – записка генерала жене. «Я по тебе очень скучаю, Барбара. Я должен что-то сделать… то, что не сделал, пока ты была здесь. Я старался, Барбара. Ты знаешь, я перепробовал всё – но они меня не слушают. Надеюсь, они всё-таки поумнеют. Но, что бы ни случилось – не думай обо мне плохо. С любовью, Фрэнсис».       Что-то ёкнуло в груди Дуайта – коротко, как спазм старого ранения – и вырвалось наружу сдавленным хриплым звуком, чем-то средним между всхлипом и рычанием. Он помог сокрушить этого человека. Он, бывший рейнджер, протянул руку ублюдочной мрази, чтобы уничтожить последний оплот долга. Ради мести, которая теперь ускользнула.       Его дрожащие пальцы нащупали на дне конверта холодный металл – он тряхнул конверт, и на ладонь ему упало маленькое золотое кольцо. Скромное кольцо женщины по имени Барбара. Он судорожно сжал его в кулаке – и в этот миг осознание ударило его под дых. Он все эти дни блуждал во тьме. Он гнался за призраком боли в лице Теодора, а настоящая, живая, дышащая причина его возвращения – стояла рядом, покрытая грязью и кровью, и он её почти не видел. Он почти не говорил с Лаурой. А она сегодня вышла на дуэль не ради Нигана, не ради принципов. Она вышла за него, чтобы его тюремщик получил возмездие.       Он не хотел закончить, как генерал Крейг – сломленным одиночкой с письмом к мёртвой жене в разгромленном кабинете. – Уф, вот ты где, – усталый выдох раздался в дверях.       Дуайт поднял голову. Лаура стояла на пороге, прислонившись к косяку – похоже, её тоже не привлекала разнузданная пьянка у костров. Но её глаза… в её карих глазах плавало то самое детское, абсолютное отчаяние и обречённость, которые он видел у новобранцев после первого настоящего боя.       Она вошла, не сводя с него взгляда, и почти шёпотом спросила: – Дуайт… что ты чувствовал, когда первый раз убил человека? Я имею в виду – не ради защиты жизни, и не бродячего мертвеца, а… ну ты понял.       Дуайт чуть разжал кулак, взглянув на краешек кольца, а потом перевёл взгляд ей под ноги. – А ты что чувствуешь? – выдавил он из себя, сам удивляясь, что может говорить. – Тошно мне. – Надо быть живым, чтобы чувствовать тошноту, – глухо ответил он, опуская голову, чтобы не видеть её лица. – И есть еще что-то. Я чувствую стыд. Даже зная, что этот генерал приказал тебя пытать… он всё же оставался человеком. И он был героем нашей страны, в отличие от этих ублюдков Нигана, Саймона и остальных…       Дуайт молчал. Его мучил тот же вопрос. Но теперь, благодаря этим письмам, он знал ответ. Генерал Крейг не был монолитом. Он был сломленным человеком, тоскующим по жене и пытающимся сделать что-то правильное в прогнившей системе. И они вдвоём его убили. – У тебя тоже такое было в первый раз? – её голос прозвучал чуть громче, настойчивее.       Дуайт резко поднял на неё взгляд. – В первый раз? Думаешь, я мог бы вынести такое больше, чем раз?       В его голосе прорвалась вся горечь, вся усталость, весь накопленный яд. Он видел, как она слегка вздрогнула, но не отвела глаз. – Мне хватило одной командировки в Афганистан, чтобы понять всё про жестокость этого мира, – добавил он уже спокойнее, устыдившись своей вспышки гнева. – Но как показала служба у Нигана – я ошибался. Жестокость бывает разная. – Я не знала… прости, – прошептала Лаура. – Я не говорил тебе… – Дуайт замолчал, собираясь с мыслями, с силами на это признание. – Но много лет назад я взялся за оружие с одной целью – чтобы защищать. Не нападать, защищать.       Тяжёлое молчание повисло в разгромленном кабинете, нарушаемое лишь далёким пьяным гоготом с площади. Они стояли по разные стороны стола, разделённые грудами бумаг и собственной болью. – Вот и всё, да? – наконец тихо сказала Лаура, и в её голосе прозвучала беспомощная капитуляция перед их разбитыми сердцами. – Мы хотели поднять мятеж против Нигана – а в итоге он нас ещё крепче к себе привязал…       Дуайт резко поднял голову – его сердце отчего-то вновь забилось с прежней энергией. – Нет. Это ещё не конец.       Он обошёл стол, не обращая внимания на ломоту в теле, и подступил к ней вплотную. Медленно, осторожно, как бы боясь спугнуть, взял её ладонь в свои – с бинтами на запястьях, в старых шрамах и свежих порезах. – Главное, что мы вместе.       Лаура смотрела на него, недоверчиво моргая. – Ну, хоть какой-то позитив от тебя за эти дни. – К чёрту этого Теодора. И Нигана тоже, – его голос стал твёрдым, обретая ту самую решимость, с которой он когда-то вёл отряд в бой. – Я до сих пор жив только благодаря тебе… и спасибо тебе за это.       Она нахмурилась, пытаясь понять подтекст. – Ты это к чему вдруг? – Я знаю, ты никогда уже не забудешь о событиях в Форте… – он разжал её ладонь и положил в неё маленькое золотое кольцо. – …но пусть от них будет хоть что-то хорошее.       Лаура опустила взгляд – а он, не давая её опомниться, взял кольцо из её дрожащих пальцев и надел ей на безымянный палец левой руки. Оно соскользнуло легко, будто всегда там и было.       Дуайт поднял на неё взгляд, приготовившись увидеть испуг, отторжение, насмешку – но увидел лишь полное, абсолютное потрясение. Её губы слегка приоткрылись, глаза расширились, наполняясь непониманием, а потом – медленно наступающим осознанием. – Больше у меня ничего нет, прости, – выдохнул он, и это была чистая правда. Ни богатств, ни власти, ни прошлого. Только это кольцо мёртвой женщины и собственная израненная душа.       Лаура задышала часто-часто, как будто после забега. Потом её лицо исказила судорожная гримаса. Она рванула с другого пальца чёрное кольцо с черепом – символ её выживания, её сделки с Миком, её брони. Дрожащими, неумелыми движениями она натянула его Дуайту на безымянный палец левой руки – металл был тёплым от её кожи.       Дуайт смотрел на череп, уставившийся в него пустыми глазницами с его собственной руки. И до него наконец дошёл весь смысл её ответа. – Ты согласен? – прошептала она, и по её грязным щекам, наконец, покатились слёзы, смывая грязь и сажу от костров.       Дуайт, не находя нужных слов, просто коротко, тяжело кивнул. – Да.       Она впилась в него, обвивая руками его шею, прижимаясь всем телом, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он обнял её, осторожно, боясь причинить боль ей или себе, и опустил лицо в её волосы, пахнущие дымом и жизнью.       Почти убитые Теодором чувства медленно и неохотно, как первые ростки на выжженной земле, шевельнулись в его груди. Не радость – слишком рано для радости. Но тихое, твёрдое признание. – Теперь всё будет проще, – тихо сказал он ей в ухо. – И гораздо сложнее.       Потом он коснулся губами знакомой татуировки – маленькой пташки у неё на шее, чуть ниже уха. Это было не просто прикосновение – клятва. Но не перед Богом и не перед людьми, а перед собой и перед ней. Клятва верности не идеалам и не мести, а друг другу – и тому клочку добра, что они могли отвоевать и сохранить в этом жестоком мире, став друг для друга последней нерушимой стеной.

***

      Ветер на стенах Форта Вашингтона был другим, не как у ворот Святилища – прохладным от Потомака, чистым и почти свободным. Он смывал с лица запах крови и смерти, выгонял хмель из головы, оставляя только холод и свежесть речной воды. Ниган вышел на открытую площадку у парапета – там, где старая ржавая пушка нацелилась на середину реки, в сторону океана.       Она была там. Регина прислонилась спиной к холодному металлу лафета, скрестив руки на груди – её прямой профиль чётко выделялся на фоне тёмной воды и первых звёзд. Ветер трепал её собранные в хвост волосы, забирался под куртку, и он уловил почти неуловимое – лёгкую дрожь в её плечах. Не от холода.       Он подошёл, упёрся локтями в кирпичный парапет, почувствовав его облупленную штукатурку. Люсиль покоилась у его ног, уткнувшись в землю точно меч крестоносца после окончания похода. Он покрутил её в правой руке, слушая тихий свист воздуха под проволокой. – Ну, в чём дело? – спросил он, глядя на огоньки далёких, давно мёртвых зданий на том берегу.       Она не ответила сразу. Только её дыхание, ровное и глубокое, стало чуть слышнее. – В условиях войны всё начинает оцениваться иначе, – наконец прозвучал её голос – тихий, без привычной стальной оболочки. – Я увидела, кто мы есть. И кем мы не являемся.       Ниган медленно повернул голову к ней. В сумерках её лицо было маской из теней, только глаза отливали тусклым серым светом. – Ты спас меня тогда в Святилище от яда Шерри, и я обязана тебе жизнью, – продолжила она, спокойно напоминая о совместном прошлом. – Но какую-то часть себя я не могу отдать. Даже тебе.       В груди у Нигана дёрнулось что-то знакомое и гадкое – старый, ржавый крючок ревности. Но он не дал ему зацепиться. Он научился слушать. – Ты отдашь её Патрику? – спросил он ровно, без вызова.       Она покачала головой, и ветер подхватил прядь волос на лбу. – Я не это имела в виду. – Она оторвалась от пушки, сделала пару шагов к парапету стены, глядя вниз, на тёмную ленту реки. – Два месяца назад, когда я вербовала верных людей тебе в личную охрану, мне пришлось объехать все наши аванпосты и лагеря. И когда я называла своё имя, его все знали. И первым делом каждый из избранных мною называл твоё имя, Ниган. Будто мы двое – части одного целого.       Регина подступила к нему сбоку, и теперь он увидел в её глазах почти болезненную ясность – ту, что бывает после долгой болезни, когда мир видится без прикрас. – Я не могу быть тебе женой, Ниган.       Слова повисли в воздухе, острые и тяжёлые, как осколки снаряда. Ниган не шелохнулся. Он ждал, он знал её. Значит, будет «но».       Она сделала паузу, давая ему проглотить эту горечь, принять её отказ. – Но мы с тобой будем партнёрами, пока нас не закопают в землю. Если ты на такое согласен.       Тишина, наступившая после этих слов, была не пустотой, а заполненным пространством, где вибрировала вся их история – от ножа у его горла до этой ржавой пушки на стенах чужой крепости. Ниган ощутил странное облегчение, смешанное с уважением, которое глубже любой страсти. Она не убегала, она не торговалась – она предлагала новый договор, более честный и прочный.       Уголки губ сами собой потянулись вверх – не в его обычную театральную ухмылку, а в тёплую, почти незаметную улыбку. Он отстранился от парапета и обнял её левой рукой, притянув к себе – спокойно и твёрдо, как кладут последний камень на зубец самой высокой башни в замке. А потом задумчиво посмотрел вместе с ней на противоположный берег Потомака. – Ты чего, Регин? – тихо спросил он, чувствуя, как она на мгновение замерла, а потом вдруг медленно расслабилась в его объятии.       Вместо слов её рука метнулась к заколке, сдерживавшей волосы. Резким, почти отчаянным движением она выдернула её и тряхнула головой. Тёмные пряди, пахнущие дымом, пылью и едва заметно – простым куском мыла, – рассыпались по плечам, коснулись его щеки. – Не порти момент, – её шёпот был горячим у него на плече. – Дай хоть немного побыть просто женщиной.       Он почувствовал, как она кладёт голову ему на плечо. Вес её был невесомым и невероятно тяжёлым одновременно – весом доверия, которое нельзя было измерить талонами на еду или в количестве пуль.       Он наклонился и мягко, едва касаясь губами, поцеловал её в макушку, в тёплую кожу под волосами – жест вышел неуклюжим и почти незнакомым. – Побуду сильным за нас обоих, – пообещал он тихо, и это была не пустая бравада – его роль в их договоре.       Он стоял, обнимая её одной рукой, а другой всё ещё сжимая Люсиль. Глаза его смотрели поверх её головы на проступающие в небе звёзды – тусклые, далёкие, равнодушные свидетели всего, что они натворили на этой земле. И тогда он почувствовал, как что-то окончательно отпускает внутри. Старая, ноющая боль, призрак в красном шарфе на шее.       Он осторожно, почти ритуально прислонил Люсиль к лафету старой пушки – дерево коснулось ржавого металла со слабым стуком. Прощай, старый друг. Прощай, оправдание. Прощай, призрак. – Прости, Люсиль, – мысленно прошептал он, и в этих словах не было горя, только усталое признание. – Но и её я тоже не отпущу.       Он освободил правую руку – та была пустой без привычной тяжести биты. Он нашёл её ладонь, сжатую в кулак, и мягко, без нажима, разжал холодные пальцы. Затем обхватил её ладонь своей — большой и грубой, испачканной въевшейся грязью и кровью, которая уже никогда не отмоется.       Он просто держал. И обещал. Отныне его сила, его хитрость, его бездонная чёрная ярость – всё это было не только его. Это был их общий капитал, их щит, их оружие в войне за то, чтобы продержаться ещё один день, ещё одну ночь, пока их действительно не закопают в эту безумную землю.       Они стояли так, два переломанных чудовища у ржавой пушки, сцепив руки и глядя в тёмные воды реки, разделявшей живой и мёртвый миры. Не муж и жена, не король и королева – партнёры. Единственная истина, на которую они ещё могли опереться в кромешной тьме, которую сами и создали. И для Нигана, человека, потерявшего всё, этого было более, чем достаточно. Это было всё.