Найди меня, если сможешь.

      Я закончила школу. Два года пролетели, как в тумане.       Два года.       Ровно столько же, сколько мы с Оливером пробыли вместе.       Вам интересно узнать, как я провела эти два года?       Да никак.       После похорон, которые состоялись через день после смерти Оли и на которых ни я, ни родители парня ни сказали надгробной речи, прекрасно зная, что подобные речи произносятся для тех, кто остался в мире живых, а не для того, кто лежит в отполированном деревянном ящике, усыпанный белыми розами, я добровольно стала затворницей. Кто-то бы сказал, что моя жизнь просто вернулась к тому, что было До-Оливера. Я сидела дома, не гуляла, тупо ходила в школу, где снова был незаметной. Но нет, на самом деле, все в корне изменилось. Я не просто сидела дома. Я сидела дома в окружении вещей, которые напоминали мне о нем: его подарки, футболки, которые он забыл у меня и которые мне разрешили не возвращать, мелкие вещи типа ручки или фенечки, которые он оставил случайно в моей комнате… И рисунки, конечно, куда без них. Сотни, тысячи Оливеров, глядящих на меня отовсюду: со стен, заключенные в рамки или просто приклеенные скотчем, наброски в стопке на столе, которые я часто-часто перебирала, заново прогоняя перед мысленным взором наши отношения, несколько скетчбуков, застенчиво выпирающих из ниш в стене, куда они не влезали по формату, но все равно когда-то были запихнуты мной. Эти скетчи будто говорили: «Прости, что мы такие большие и часто попадаемся на глаза, напоминая о нашем содержимом. Но зато с нашей помощью он навсегда останется для тебя молодым и прекрасным, и ты сможешь снова увидеть его, когда тебе будет угодно». На мольберте стоял очередной портрет маслом, которому не суждено быть дописанным. Точнее, осталось всего лишь прорисовать складки на одежде и тени, но я даже думать не хотела об этом: я знала, что складки и тени не лягут так, как должны были, они получатся мертвыми, потому что не писались с натуры — лишнее напоминание о его смерти мне не нужно. А еще были фотографии: на столе, на шкафу, в шкафу, над кроватью, на стене рядом с кроватью, на двери, на подоконнике… Если угодно, моя комната превратилась в Храм имени Оливера: он был здесь повсюду, смотрел на присутствующих из каждого угла. А еще на этих фото он жил. Это не были красивые качественные студийные фото — большинство из карточек были смазанными и нечеткими, но они лучше всего предавали ощущение самой жизни, заключенной в них. На них Оли танцевал, смеялся, бежал по полю за мячом, забегал в море, обнимал меня или кого-то из друзей, пел, читал, ел, спал, даже чистил зубы, смешно обмотав полотенцем мокрые после душа волосы…       Кто-то скажет: «Я бы сошел с ума, если бы погибшая любовь моей жизни смотрела на меня отовсюду», — но мне все эти изображения помогали выжить. Возможно, из-за них казалось, что Оливер и не умирал. Как может быть мертв человек, который вот на этом фото ест такой огромный бургер, что по его белой футболке течет соус, а на щеке налип кусочек лука?       Раскрою маленький секрет: я разговаривала с ним через эти фото. Иногда я ложилась на пол, откуда открывался вид почти на все его фото и рисунки, рассказывала ему какую-то глупую историю, типа «какая ужасная еду была в столовой сегодня», а потом резко открывала глаза — и первое его изображение, которое оказывалось в поле моего зрения, было безмолвным ответом на мой рассказ, и тогда я говорила в ответ: «Чего смеешься, Оли, тот суп и правда пах ужасно» или «И не надо на меня так смотреть, я не виновата, что повара были в плохом настроении». А еще, у меня был один из самых любимых его портретов, висящий прямо по центру стены напротив входной двери. Он — первое, что вы бы увидели, войди вы ко мне в комнату. На этой картине Оливер улыбался, с такой теплотой глядя на меня, что я первое время даже вздрагивала, увидев его — настолько живым он казался. Иногда моя тоска становилась настолько сильной, что, войдя в комнату и наткнувшись взглядом на этот портрет, я переставала дышать, и сердце замирало, проносилась мысль, что он стоит в моей комнате и сейчас скажет что-то типа: «Привет, милая, ты чего такая испуганная?» — и обнимет меня… но потом я несколько раз моргала и, вместо живого человека, снова видела просто очень реалистичный портрет. Я помню, как-то раз миссис Кеннеди зашла забрать кубок Оли, который тот принес похвастаться да так и забыл на моем столе. При виде этого портрета она разрыдалась и больше не заходила ко мне в комнату. Я завела странную привычку, связанную с этим портретом. О ней не знает ни одна живая душа. Приходя домой и входя в комнату, я первым делом здороваюсь с Оливером, улыбаюсь ему и целую в щеку этот портрет, как будто передо мной живой человек. Картина покрыта стойким лаком, так что я могу быть уверена, что с ней ничего не случится.       Так мы и жили — я и Оливер. Он всегда был со мной, в сумочке или рюкзаке была запрятана его фотография, я заказала по Интернету кулон со створками, куда вставляются маленькие-маленькие фото, и не снимала его никогда. Может, я и помешалась. Но как можно просто взять и выбросить человека из своей жизни после такой нелепой вещи, как смерть? Что она такое? Я поверила в мысль о том, что человек жив, пока жива сама память о нем. И не важно, какая это жизнь: образ-воспоминание, призрак, астральный двойник — что угодно.       Первые учебные месяцы в 10 классе я просто пропустила: не было сил видеть те места, где мы познакомились, где часто были вместе. Смерть Оли повлияла на всех нас. Майк и Джордан ушли из команды, никто из них не хотел занимать место капитана или становиться под чье-то начало. Другие парни остались, я даже ходила на один матч зачем-то, но от духа команды не осталось и следа, все было не то без Большого Трио. Девочки из группы поддержки тоже остались, кроме тех, кто встречался с Майком и Джорданом, естественно. Компания распалась. Мы честно пытались собираться большой толпой, как раньше, но вскоре мы поняли, что так отсутствие Оливера, всегда бывшего душой компании, ощущается еще острее. Да еще эти сочувствующие взгляды, которые я чувствовала на себе… Выше моих сил.       Я все так же дружила с Рейчел и Дени, близко сошлась с Майком. Мы с ним были самыми близкими Оливеру людьми, не считая родителей, конечно, а потому находили утешение друг в друге. Иногда мы с Майком рассказывали друг другу истории, связанные с Оливером, которые до этого не знал никто. Из-за этой новой информации казалось, что жизнь Оливера все еще продолжается, только где-то не здесь.       Но в основном я все же сидела дома одна. Я редко слушала музыку теперь, зная, что Оливеру она не нравилась, а так как им дышал просто каждый квадратный сантиметр моей комнаты, я не хотела вызвать его недовольство.       И я больше не рисовала. Вдохновение, моя муза умерли в ту же секунду, что и Оливер. Мама как-то раз подарила мне очень красивый скетч, в котором была акварельная бумага, пастельная, даже небольшие листы холста под одной обложкой, и в любое другое время я бы изрисовала его за пару месяцев, если не недель, но сейчас… Я просто не знала, что рисовать, как и зачем. Я будто разучилась держать кисть: как только я брала ее в руки, шло внутреннее отторжение, и инструмент, бывший когда-то продолжением меня, становился неподъемным, кургузым, неприжившимся отростком. В общем, по большей части я просто сидела или лежала в тишине, рассматривая мириады фото и рисунков, раз за разом прогоняя в памяти буквально каждый вдох Оливера, который он делал в моем присутствии.       Ясное дело, родители волновались за меня. Хотели водить к психотерапевту, ведь я не хотела разговаривать об Оливере с ними. Я не хотела разговаривать о нем ни с кем, кроме Майка. Только мы вдвоем знали всю непередаваемую тяжесть и несправедливость этой утраты. Мы часто сидели рядом на ступеньках моего дома или в школе и просто молчали.       Кстати, возвращаясь к школе. Я говорила, что вновь стала там незаметной. Но не потому, что все разом перестали обращать на меня внимание, когда Оливера не стало. Нет. Просто после нескольких миллиардов попыток как-то меня расшевелить, вырвать из нескончаемой тоски, люди поняли, что мне нужно дать время и не беспокоить каждый час, и уж тем более не высказывать свои соболезнования. Вот чего мне точно не надо, так это речей о том, каким Оливер был прекрасным и как всем нам его не хватает. А то я не в курсе! Зайдите ко мне в комнату, там его точно хватит на всех! Да вот беда, я в нее никого не пускаю, это мое святилище.       Я не переставала общаться с родителями Оли. На крупные праздники мы собирались семьями, я ходила на дни рождения Оли, которые мы не прекратили отмечать, на годовщину гибели. В принципе, эти мероприятия не особо отличались по содержанию. Мистер и миссис Кеннеди оставили комнату Оливера нетронутой, и даже разрешали мне иногда ночевать в ней. Там все пахло им. На столе в беспорядке лежали тетради и учебники, незакрытый флакон одеколона лежал на тумбе, будто только что сброшенная футболка висела на спинке стула, медали и кубки поблескивали на полках. Оливер словно ненадолго вышел и вот-вот вернется, притащив что-нибудь вкусненькое с кухни. Но он не возвращался, как я ни ждала.       Свои следующие два дня рождения я провела в компании Майка, Дени и Рейчел. Никого больше не хотела видеть.       И я все же получила подарок на тот свой роковой для Оли день рождения. Когда его родителям вернули все вещи, найденные на месте аварии, они пришли ко мне с помятой коробкой и успевшими немного завянуть цветами. Миссис Кеннеди рыдала, когда вручала мне этот посмертный подарок, я тоже не могла сдержать слез. Зная мою любовь к рисованию, Оливер подарил мне кучу всяких нужных художнику штук, начиная от нового стека до упаковки дорогущих акриловых красок. А еще в коробке был альбом. Самодельный альбом с нашими фото и его приписками к ним. Следующий месяц я практически каждый день пересматривала его и плакала, стараясь не капнуть на бумагу. Сухие цветы так и лежат в красивой коробке с прозрачной крышкой у меня на полке.       А еще я заметила на мятой подарочной коробке засохшие капельки крови. При их виде меня сковал ужас и могильный холод, каким бы ужасным каламбуром ни звучало это выражение. Меня всю трясло, когда я вырезала этот запачканный кусок картона и вставляла его под стекло к одному из последних портретов. Это была реликвия, как кровь Христова или типа того. Эту маленькую картонку не видел никто.       Что и говорить, два последних года в школе были… тусклыми. Ничего в них не было запоминающегося. Я не пошла на выпускной бал, мы с Майком просто сидели на крыше его дома и смотрели на праздничный салют, объедаясь фаст-фудом, а встретив рассвет, легли спать, не желая думать о том, что будет с нами дальше.