Двое не спят

— Заебал уже этот проклятый туберкулёз, — притворно ворчит Шульц, вновь закашлявшись, а спустя пару секунд опускает свою хитрую задницу на теперь уже свободное место. Чисто автоматически закатываю глаза — за два месяца уже можно было и привыкнуть, спустя ещё месяц — перестать хихикать с этой тупой шутки, но я всё равно делаю вид, что высматриваю что-то очень интересное в ничем непримечательном углу, а не скрываю улыбку. — Как тебе не стыдно, Ань, взрослая девушка вроде, а тупица тупицей. — Не завидуй, — взрослая девушка сосредотачивается на распутывании наушников и чуть ли не язык высовывает от такой старательности, — На, хоть музыку послушаешь. Замечательная привычка Шульц, которая спасает меня от разоблачения — Аня протягивает мне наушник и врубает свой плейлист. Хотя иногда мне так и хочется сказать ей, что я и без наушника всё услышу. Ане, к слову, стало гораздо лучше, но кашель совсем не хотел проходить, несмотря на огромное количество таблеток, обследований, кабинетов, усатых дядек с фонендоскопом. — Как же так! — притворно возмущаюсь, когда Аня сгибается пополам от кашля прямо посреди дороги, — Зараза к заразе же, по идее, не липнет… — Я те дам, зараза, — Шульц отвешивает мне слабенький подзатыльник, — Сергей Михалыч обещал, что к концу весны буду огурчиком! — Главное, чтобы не консервированным, — полушутя отзываюсь. Моя самая любимая в мире соседка громко смеётся и не упускает случая подшутить над моим оптимизмом и жизнерадостности. Вернее, над их отсутствием. Я останавливаюсь и смотрю вслед Шульц, всё ещё слыша её негромкий, мелодичный смех и понимаю, что готова сделать всё, что угодно — отдать всё, что имею, броситься и в огонь, и в воду, готова на всё что только может быть нужно, и буду только благодарна за это… — Коть, ну ты идёшь? — она оборачивается и внимательно смотрит на меня, мягко и широко улыбаясь, а в глазах её — всё: любовь, нежность, жизнь, моя смерть и бесконечно, бесконечно много… счастья. … и я стала бы кем угодно для неё, лишь бы она всегда улыбалась.