Двое не спят

Галатея Сигареты уходят одна за другой, оставляя во рту неприятную горечь, но остановиться не получается от слова «совсем» — слишком много нервов, слишком много всего навалилось на нас за последнее время. Даже не знаю, чего было больше: плохого, или хорошего? Аня все никак не избавится от своей дурацкой привычки кусать губы, но сегодня, когда наши нервы похожи на оголённые провода, она превосходит сама себя и пухлые алые губы искусаны до крови со всех сторон. Я тоже переживаю, Ань. Позволь мне заботиться о тебе. Я люблю тебя. Мне очень больно смотреть на то, как беззащитно и до невероятного уязвимо она сейчас выглядит. Мой слабый-сильный человек, которого я безумно люблю, который тревожно стучался в ванную, пытаясь открыть запертую мною дверь. Сейчас этот человек сидит, обхватив себя руками, и еле заметно вздрагивает время от времени. Моя чудесная, понимающая девочка, которая врывается в комнату и говорит пустые слова о том, что все будет хорошо, хотя я знаю, что никогда не будет хорошо, что хорошо вообще не существует, что существую только я, чёрная дыра бесформенных чувств, но тихий, обожаемый голос и ласковые прикосновения словно отгоняют от меня все плохие мысли и дарят долгожданное спокойствие. Сейчас она улыбается, словно извиняясь, и бестолково пожимает плечами, мол «да похуй, ничего страшного». Хотя нам обеим безмерно страшно вот так сидеть и просто ждать. Мой единственный стимул пока ещё держаться на плаву, заставляющий забыть о бесконечных страхах, выливающиеся в истерики в три часа ночи, а затем утром, а затем днем, а затем снова в три часа ночи. Я, по сравнению с ней, — ничто. Маленькое, капризное дитя, полностью зависимое от неё, от того, насколько близко она ко мне находится. Я беру Аню за руку и мне правда-правда очень хочется рассказать ей, насколько мне действительно страшно сейчас, и как я за неё переживаю, и как совсем не хочу терять её, и ещё неимоверно длинный список всяких «и». «И люблю нечеловечески» — например. Вот только показывать свою слабость, свою зависимость в этот момент — стыдно, потому что впервые за все время нашего знакомства, я вижу во взгляде Шульц то, что ранее было присуще лишь мне — страх. И мне приходится притворяться для неё сильной, внутренне харкаясь желчью собственных сожалений.

***

С этим противным чувством испуга перед неизвестным нам пришлось просидеть в больнице ещё четыре часа, пока Аню, наконец, не просит пройти в кабинет её врач. Спокойный, ровный голос, на лице — ни одной эмоции, но если заглянуть поглубже, во взгляд… Нам пиздец, видимо. Сердце стучит оглушительно громко где-то в животе, а взгляд Ани в этот момент, полный жалости какой-то, что ли, делает настолько хуже, что собственная одежда начинается казаться мне ужасно маленькой и тесной. Словно передавит мне все органы сию же минуту. И пока Шульц рядом нет, я позволяю себе заняться самоедством с какой-то садистской изощренностью и этот дурацкий приступ самобичевания лишь усугублял врождённое чувство собственной несостоятельности. Даже если всё обошлось — я слаба и всё, на что меня хватает — жалость к самой себе и хаотичные метания из стороны в сторону. Будь я на её месте, мне было бы мерзко даже просто находиться рядом. В голове будто молоточком кто-то постукивает, медленно разбивая остатки моих и так расшатанных до предела нервов, заставляя в отчаянии схватиться за голову. Больно. Сворачиваюсь клубочком на хлипких больничных стульях и пытаюсь абстрагироваться от всего, что меня окружает: от этого противного смрада лекарств, от мигающей над головой лампы, от гнетущего чувства беспомощности, от запаха Ани на моей рубашке. О том, что рыдаю в три ручья, узнаю только после легких и ласковых касаний рук Ани, которые аккуратно стирают соленые дорожки и мимолетно касаются губ, приподнимая уголки в подобие улыбки. В глаза мне Шульц почему-то не смотрит, но тихонечко сообщает: — Все хорошо, это просто тяжёлая форма бронхита. Так бывает. В глаза мне Аня почему-то все также не смотрит. Я поднимаюсь со своего места и рассеяно бормочу что-то о том, как я рада, что все обошлось, потому что бронхит — хуйня, вылечить сложно, но возможно, о том, что лично буду ставить ей сраные уколы и о том, что все просто замечательно, а Аня делает вид, что верит мне и да, теперь-то все точно будет хорошо. … хотя она тоже знает, что никогда не будет хорошо, что хорошо вообще не существует, что существуем только мы и чёрная дыра бесформенных чувств. Желчь разъедает изнутри, только на этот раз — нас обеих.