Just seven seconds

Когда-то Кёнсу говорил ему, что выход есть всегда. Что где-нибудь, в каком-то укромном месте, за кучей хлама обязательно есть маленькая дверь, которая выведет из любимого любого кошмара. Когда-то Кёнсу смеялся для него, прыгая на него сверху с подушкой, чтобы разбудить. Говорил ему «Просыпайся, мыффка-соня», отчего улыбался сам Пак, хоть и никогда не понимал этих слов. Когда-то он был готов на всё ради своего Истинного. Хотя.. Он и сейчас готов. Поэтому он отпустил. Отпустил своего Истинного. Свою Родственную Душу, предназначенную для него Судьбой. Отпустил к другому. Потому что Кёнсу сам того захотел. А Чанёль.. Он ведь еще при их встрече поклялся, что исполнит любое его желание. — Пойми, Чанни.., — альфа уже тогда почти не слушал, как уже не его омега пытался объяснить что-то. — Да. Я понимаю, — Чанёль только помнил, как внутри него всё сломалось. В один момент. Всё, что он так долго строил, вдохновляемый своим любимым, разлетелось, словно карточный домик. Девятое ноября. Ещё день назад, восьмого ноября, они поздравляли друг друга с годовщиной знакомства — они были вместе уже год и три месяца. Чанёль возненавидел ноябрь. Он даже начал вести видеодневник, хотя до этого считал это занятие бесполезным. Теперь он мог высказать всё только камере. На которой навсегда останутся эти записи. На которой навсегда останется разбитое сердце Чанёля, его слёзы, его дикие истерики, разбитые о стену костяшки пальцев, снова слёзы. Алкоголь и рвота от него же, потому что альфа раньше не пил. Альфа даже сейчас с ней. С этой камерой, которую он когда-то давно назвал именем любимого. Как и половину своих вещей. Потому что он был одержим уже не своим омегой. Даже сейчас, стоя на мосту, он снимает. Снимает своё бледное лицо, на котором синяки под глазами больше самих глаз. На котором неестественно большие скулы из-за того, что Чанёль уже давно не ел. Потому что его сразу начинало тошнить и рвать. Он не мог есть. Он не мог спать. Он не мог больше ничего без Кёнсу. Без его маленького светлого омеги, которого он просто боготворил. Даже сейчас. Он ненавидит не Кёнсу. Он ненавидит альфу, которому сейчас он принадлежит. Ненавидит альфу, который теперь каждую ночь обнимает и целует уже не его омегу. Пак снова кричит. Потому что больно. Но его крик снова слышит только камера. Потому что вокруг ночь. Около двух часов, кажется. Потому что вокруг никого. Потому что Пак Чанёль один. — Привет, Кёнсу-я, — альфа старается улыбаться, когда смотрит в объектив сейчас. Он чувствует пустоту внутри. И эта пустота тянет уголки его губ вверх, как у безумного. — Я слышал, у вас скоро свадьба? — голос альфы тихий, надломленный. Полностью мертвый, как и он сам. — Я очень рад за тебя. Я знаю, ты будешь замечательным мужем. И, я думаю, отцом. Недавно я видел твоих родителей, — Чанёль снова улыбается, хотя на видео и видно, как бедную, худую щеку медленно пересекает слеза.— Мадам До совсем не узнала меня. Мы здорово поболтали. Она угостила меня таким вкусным малиновым пирогом! — альфа умолк на несколько секунд. — Надеюсь, она научит его готовить такой же для тебя. Прости за всё, Кёнсу. Я всё ещё люблю тебя. Не волнуйся, я говорю это в последний раз, — Чанёль снова улыбается, нежно, как в каждую их встречу, медленно опуская камеру на холодный асфальт и вновь направляя ее на себя. Его движения неестественно медленные и судорожные. Семь секунд камера снимает худые ноги когда-то счастливого альфы. Пара нажатий — установка таймера. Ещё на жалкие семь секунд записи. — Прости. На последних секундах видео исхудавшее тело летит вниз, в холодную пропасть черной воды. Летит ровно шесть секунд. В седьмую секунду слышится негромкий плеск воды. Чанёль поклялся, что будет любить Кёнсу вечно. И он унес свою любовь с собой. В вечность.