The World is Ugly

Снежная буря будто последний удар по уставшим людям. Потому что стало теплее. Теперь чувствовалось приближение весны, даже пахло по-особенному. А может так просто казалось. Но что-то точно изменилось, мир будто оживал. Кошмар кончился, когда, казалось бы, никто уже в это не верил. В фургоне было тепло. Лен потянулся и подмял под себя всё ещё спящее тело омеги. Барри недовольно поморщился, сонно моргнул и опять заснул. Усмехнувшись, Лен поцеловал острый кончик носа. Осторожно отодвинув бинты на чужом плече, Снарт наконец перестал пугаться вида уже затягивающейся, круглой, кое-как зашитой дыры. Останется шрам, маленький, но так хорошо напоминающий обо всём этом дерьме, которое Барри не заслужил. Такие, как Барри, вообще не заслужили апокалипсис. Запели птицы. Эти пернатые мудаки, которые, как Леонард думал, перевелись в этой части света из-за нескончаемых дождей и ураганов, резко сменяющихся снегом и ещё чёрт пойми чем, уготовленным людям матушкой-природой, выжили несмотря ни на что. Пожалуй, лет через десять, когда мир более менее придёт в себя, заново сошьёт себя по кускам, какой-нибудь чувственный идиот напишет об этом поэму. Хотя, что-то подобное уже было в Библии.* Барри совершенно не хотел просыпаться, вылезать из-под тёплого, нагретого двумя телами одеяла, сопротивлялся наглому Снарту и даже стукнул его пяткой в икру. Прерывисто вздохнул и попытался скинуть с себя тяжёлое тело, но добился лишь того, что Леонард почти полностью на него лёг. Бинты были чистыми, прошло то время, когда повязку приходилось менять каждый час из-за выделяющейся сукровицы и крови, еле как просачивающуюся сквозь швы. Прошло то время, когда, пытаясь хоть немного согреться, Снарт близко прижимался к тельцу Барри, излучающему жар. И, наконец-то, ему больше не нужно было прислушиваться, дышит ли Барри. Прошло уже чуть больше двух недель (сложно следить за временем, не имея под рукой даже банального календаря) с конца бури. Когда Снарт, как обезумевший, пытался быстрее прогреть машину, счищал снег и наледь с капота и лобового стекла, чтобы быстрее доставить Барри к людям. А после фразы «жить будет» от врача на одном из пунктов обмена, Лен сам почувствовал, что жив. И теперь он безуспешно пытался разбудить омегу, потому что завтракать вместе приятно. Он следил, чтобы Барри ел много и сытно, чтобы больше не придумывал всякую херню в своей голове, отказываясь от еды. Сегодня важный день. Снарт пообещал Барри, что научит его стрелять. После того случая на пункте обмена, гуманизма в Барри приубавилось, но совсем чуть-чуть. Настолько, что держать оружие он уже не считал неприемлемым для него. Хоть ране на плече было ещё далеко до заживления, Снарт считал это разумным. Потому что ещё один такой случай — он просто свихнётся. Натянув кофту поверх футболки, Снарт оставил Барри в покое на ближайшие пять минут, чем тот и воспользовался, сразу откатившись к дальней от Лена стены. Из еды у них только четыре банки тушёнки, две банки фасоли и почти кончившаяся пачка печенья, которую Снарт неохотно выменял под слезливый взгляд Барри, который очень любил сладкое. Пожалуй, в апокалипсис Снарт больше всего скучал по электричеству и кофе. Достать хороший, вкусный кофе было невозможно, везде торговали только растворимой бурдой в пакетиках с заманчивой надписью «Три вкуса». Эту отраву Леонард не то что пить, даже видеть не хотел. Может, в Колорадо каким-то чудом уцелел хоть один Старбакс. — Барри, — протянул Лен, нарочно выделяя «р», — твоё печенье за ночь сгрызли еноты. — Я знаю только одного енота, который всю ночь спал со мной, — сонно пробормотал парень, и Снарт усмехнулся. Он понятия не имел, какие их с Барри связывают отношения. Они не были вместе (Леонард ненавидел слово встречались), но и на простую дружбу тоже не было похоже. Мировоззрение меняется, когда привычный мир летит в тартарары. — Тронешь моё печенье — я тебя укушу. Такое хорошее настроение у Снарта бывало редко даже до апокалипсиса.