Тихоокеанский шепот

У Маркоса разлом кровоточит изумрудными переливами, слизывающими имя Лорны с правого предсердия — оно так болит, ноя ночи напролет, что кажется, будто снег морозит кости в хрупкий токсичный лед. Дейн неконтролируема; она смотрит на подбитую рыжую птичку, а глаза острые-острые, как те ножи, что девушка тонкими пальцами гнет силой мысли. — Мы должны ударить в ответ! — кричит Полярис, наэлектризовываясь моментально. — Они же перебьют нас, словно беззащитных шавок. Мы должны дать бой, пока еще целы. Джон печально молчит, потому что сам еще не знает, что сейчас лучше — защищать или защищаться, риск слишком велик; остальные молчат в ответ. А Соня касается руки подруги, морщась мгновенно от боли, проходящей током дейновского магнетизма под кожей; успокоить привычно-ласковым взглядом пытается, но Лорна лишь стряхивает пальцы брезгливо и даже не поворачивается в ее сторону. Маркос понимает — глядеть на самого близкого человека, покореженного и избитого, перевязанного тряпками, запачканными запекшийся кровью, больно. Но Полярис ведь сильная, всегда такой была. Почему же сейчас Диаз видит, как девушка осыпается демантоидовой породой, треща травяными камешками по швам, по контуру, по выкройке сурьмой обведенных глаз? Разрыв между Маркосом и его личным полярным сиянием растет больше с каждой секундой, проведенной по разные стороны подпольных баррикад. // Симонсон подставляет лицо ветру, идущему сквозь лес. Он обдувает ее, как пену, так, что легких не хватает этого пересказать. Эклипс не осмеливается и слова произнести — рядом с Соней кажется, будто все кислотные дожди Стражей обойдут их стороной. — Она меня больше не слушает. — говорит Мечтательница, голову в сторону мужчины поворачивая. Да, никто так и не может к этому привыкнуть — у рыжей от идеального личика остались только добрые глаза цвета магии Лорны; появились — незабудковые кровоподтеки и ссадины, разрывающие розовую границу пухлых губ. — Почему ты не смотришь на меня, как они? — всмотревшись в жженые зрачки Диаза, едва слышно спрашивает Симонсон. — Потому что для меня ты не изменилась. Маркос садится рядом, откидывая темную макушку назад, упирается руками в продрогшую землю и оголяет загорелую шею — этого мужчину солнце любит, как родного сына; целует жарко, свои лучи-потоки в кровь пуская. От Эклипса веет теплом — сонины шрамы отогреваются потихоньку, впадины в пазы встают помаленьку. Наверное, Маркос — это та единственная константа, которая не меняется несмотря ни на что; от начала и до конца Диаз всегда был поблизости, сокрытый за широким плечом Джонни (Буревестник теперь смотрит жалобно-жалобно, как на бездомного котенка, ей богу; Симонсон кажется, что бракованно-испорченная версия ее самой глаз режет когда-то ее Праудстару стеклянным осколком разбитого зеркала). — Если тебе станет легче, меня она тоже не слушает. — мужчина улыбается; через закрытые веки в него бьет свет, красные круги чертя, ресницы на щеки тенями жестко-черными копируя. Когда Эклипс улыбается — это заразно. Мечтательница тоже так хочет губы складывать, уголки поднимать, да только ее контур — рваный, синюшный и совсем бездумно соднящий по всему лицу; швы на лбу противно стягивают кожу. Сейдж ведь по-змеиному молчит, усмехаясь за спиной «правда смешно? принцесса стала оборванкой», только вот девушка хотя бы выжила: кости срастутся, раны затянутся, а люди — люди вернутся, как в старых добрых сказках. Соне жаркий Диаз надежду дает буквально ежесекундно. — Мы должны ей помочь. — вдали деревья гнутся от порывов ветра, склоняются поближе друг к дружке (совсем как мутанты когда-то жались). — Сначала поможем себе. Руки Маркоса такие же горячие, что и потоки света, исходящие яркими волнами сквозь бронзовые ладони. Наверное, он все-таки непоколебимая опора-константа, держащая Симонсон крепко за сбитые пальцы. // В Эклипсе, оказывается, разлом кровоточит еще и аметистовыми переливами дыхания Сони; Лорна делит сердце любимого мужчины со своей бывшей-лучшей подругой ровно пополам.