Тихоокеанский шепот

— Ты могла бы остаться. Полушепот желтеющей медью горящего солнца проскальзывает по ее тонким фарфоровым рукам, огибает острые локти и ударяется со звуком битого стекла о черное кружево, медленно возвращающееся на прежнее место — в сантиметрах от нежной шеи и в секунде падения сладкого поцелуя вниз, к ее ногам. Но девушка молчит. Смотрит из-под опущенных пушистых ресниц немного жалобно, как на побитую дворняжку, в дом взятую по прихоти кого-то; сочувственно кривит пухлые губки, взгляд от которых Питер оторвать не в силе. Эта девушка — хрупкость каркаса и неподходящая стойкость\жесткость характера — приходит на час-полтора, теряясь в старых дореволюционных обоях с охристыми ланями; ступает, цокая каблуками, по паркету пансиона профессора Керка и ютится в обжигающих объятиях Питера, позволяя чувствовать ее своей. На мгновение. На минуты. Певенси ведь знает, что у нее есть кто-то другой, но еще есть он — отпустить родную кровь бывшая королева никак не может. Они занимаются любовью. Взахлеб целуют друг друга, прижимая что есть мочи ближе к телу; соединяются, сплетаются ногами\руками, путаются пальцами в шелке волос, — тускнеющем золоте и дорогом черном шоколаде — жар нарнийских костров ощутить вновь пытаются. Громкие крики в ключичную ямку срываются ежесекундно, залепляются губы ладонями; оставляют полукруги укусов, клеймя и ошпаривая. Девушка на вкус, как соленая ложь, гордыня и нечеловеческий голод, глушивший трезвые мысли дурманящим вином соблазна и непозволительных ласк. Питер вообще-то говорит, что любит. Сьюзен, наверное, когда-то тоже его любила. До посттравматического синдрома, до сбитых к чертям костяшек пальцев, до агонии, мучившей ночи напролет, до следов его глаз, отпечатанных на сетчатке. — Ты до сих пор о нем думаешь, да? — Певенси привстает на кровати, опираясь на рыхлые гусиные подушки; Сьюзен останавливается резко на полпути к выходу, поправляя выбившиеся из прически локоны. — О Каспиане. Тот взгляд Питеру уже не забыть — словно жженые лучи южного солнца в раз выжигали в ясном северном небе черные намагниченные дыры. Парень переступил порог дозволенного, границу разрушил, которую старшая из девочек Певенси выстраивала непосильным трудом, забывая, утопая, пропадая на дурацких банкетах, улыбаясь неистово. Потому что после Нарнии — больно. Потому что настолько больно больше никогда не будет. — Мне пора. — Сьюзен сжимает посильнее зубы; ее дома ждет очередной-воздыхатель-почти-муж, не принц и не король, увы. Не те. Хлопает дверь. Остается парфюм. И послевкусие кожи младшей сестренки на губах Питера.