Тихоокеанский шепот

Она возвращается. Джагхед буквально давится бургером, а потом покрывает вселенную благим матом в духе всех американских дешевых ситкомов, потому что абсолютно все на Северной стороне шепчутся: «она возвращается, слышали? старшая Джонс возвращается домой». Черт бы тебя побрал, Малия. Тебе давно Ривердейл не «дом», катись. С тех самых пор, как ты сменила королевскую змеиную чешую на плешивую волчью шерсть. А Малия сбежала, когда Джагхеду было четырнадцать, она на три года старше — солнечный мальчик-Арчи вздыхал другу, мол, чувак, у тебя такая ахриненная старшая сестра, потом скромно молчал о своей в нее дурацкой влюбленности, пряча взгляд, а Бетти тихонько добавляла, в ней кроются беды, Джаг, не удивлюсь, если когда-нибудь этот вулкан рванет. И он рванул, развергся, снизошел лавиной из серой плесени и обиды посреди жаркого лета, когда веснушки Эндрюса становились ярче, и шапка с головы младшего Джонса за ненадобностью валялась среди груды бумаги. Малия исчезла, будто бы никогда и не существовала — для брата так точно; она скинула вещи в сумку и сгинула в тумане машинного выхлопа, не сказав ни слова. За это Джагхед ненавидит ее больше всего. Но вот Малия появляется внезапно; тогда, когда о ней ненадолго забывают со своим диковатым прищуром черным подведенных глаз, с ветром в спутанных волосах, от которой несет свободой, хоть блюй паленой придорожной водкой на обочине — ее коронный вскрытый шах. А в каждом движении — то самое лето, столь огромное и столь бесконечное, что Джагхед на мгновение забывает, как она его тогда вообще-то бросила в одиночестве крови подыхать, словно ненужную плюшевую игрушку. — Джа-а-агги, — тянет она, заваливаясь на диван напротив, — я так скучала, братик. — Смотрю, тебе не сидится в своей повзрослевшей шкуре. — Ауч, мой братишка обрел клыки. — она удовлетворенно улыбается, и столько жара в загорелой душе ее пылает, что хочется бежать прочь, но Джонс-младший уже слишком долго не ребенок. Этот одичалый огонек в сестре под гнетом мужского северного нутра, что антиподом стал, отражением холода Свитуотер, дрожит и гнется, наглость крошится печеньем: — Но я бы, конечно, предпочла когти. Джагхед срывается, готовится буквально задушить ее собственными руками, резким рывком вперед через стол расстояние сокращая — она даже не моргает. Потому что Малии нравится; она знает прекрасно, что значит здесь изумрудный змей, обнимающий ласково спину, и знает, что значит он для Джага лично — всепоглощающая верность, одна на всех крыша, семья. Да только плевать Мэл хотела на красивую сказку; она кривит лишь в усмешке бронзовые губы, расправляя заученным движением волчью нашивку на блестящей лаковой коже, гордится и нападает — так учила Талия Хейл; так говорила Глэдис, когда дочь увезла из одного маленького городка в другой, заменив змеиное гнездо умело на собачью стаю родной сестры. Я выросла среди этих людей, дорогая, они тоже семья. Моя, но и твоей однажды станет. Им можно верить. Они тебя не оставят. А после случился пожар — Малии чуть больше восемнадцати — и люде те горели заживо, воя безумно и зовя на помощь; девчонка лишилась в огне части едва заштопанного сердца, девчонка практически забыла, как же это предательски больно терять. — Я вернулась не для того, чтобы вновь грызться, Джагги. — Джонс будто бы разом остужает сама себя, отбрасывает броню и напускную броваду, становится на доли секунды той самой Мэлли-мэл в потертой кепке бульдогов да с мультяшным пластырем на щеке, которой ее так смутно помнит брат, но этого мало. — Да? А зачем же тогда? Не говори только, что за отцом, за мной — это полнейший бред, Мэлс. Мы оба ведь знаем. Ты бросила нас. — Нет, мама забрала меня. Я ничего не могла сделать. — она позорно опускает взгляд, прячет истину в ворохе осветленных кудрявых прядей, съеживается и кривит скелет. — Ты могла просто остаться. — и тишина. Джагхед собирает внутри осколки, так паршиво брошенные в нем когда-то старшей сестрой, пытается действительно отыскать среди сотен тысяч неотвеченных сообщений одно, где «мне очень жаль», да только тщетно; злость в грудной клетке вскипала уже давно: — Но вместо этого ты предпочла сбежать с Глэдис, даже не попрощавшись. Просто исчезла, а мне было четырнадцать, Мал. Четырнадцать! Отец пил, мне приходилось заботиться о нас обоих. А знаешь, чего я ждал? Не маму, нет, тебя, что вскоре постучит в дверь и заберет меня с собой. Ты не пришла. И я пережил. С помощью Змеев. — Они же не кровь тебе, Джаг. — у Малии это, видимо, уже в привычке, говорить медленно, холодно, ставя перед фактом, будто ударяя в лоб. Она не терпит препирательств, и мир ее контрастно черно-белый: — Ты мой младший братишка. — Уже нет. Змеи ведь никогда не снимают кожу. И парень поднимается с места, шагам его вторит гробовой бессловесный вакуум, что даже автоматы Попса останавливает на миг — первое и последнее, что Джагхед наконец готов отнять у Малии, как сделала многим ранее она, уходя — это имя, «Джонс», нет, теперь только «Хейл». Для Джагхеда больше не существует сестры; она погибла, шагнув холодной ночью за порог. Ты кожу свою, девочка, превратила в псивую шкуру. Теперь ты довольна?