Abiens abi

Все началось не со зла Все началось как игра

Огромный зал сиял своим благолепием, сверкая в янтарных лучах богатых люстр, изготовленных из чистого сусального золота; беспрерывным потоком лилась музыка, отдаваясь в самых дальних углах поместья. Знатные гости в элегантных вечерних нарядах кружились в танцах, и воздух был пропитан атмосферой веселья, развлечениями летнего шумного вечера. Это был поистине один из таких вечеров, когда полная торжеств ночь совершенно незаметно превращается в утро, оставляя после себя лишь приятное чувство и воспоминания пережитого празднества. Да, граф Каваллини несомненно умел устраивать балы, и все в городе всегда с радостью соглашались на его приглашения. Вечера, устраиваемые им, всегда были искусно организованы, полны роскоши, вкусных блюд, а музыку исполняли самые знаменитые музыканты, и отличались они каким-то особенным шиком, ведь граф очень любил выделяться и показывать себя в лучшем свете. Граф Каваллини был известен как зажиточный аристократ, в чьей семье браки никогда не перемешивались «грязной» кровью людей, стоящих ниже громких званий, титулов или богатого наследства. Граф, склонный к любви и напыщенности, даже некому пафосу, он всегда любил продемонстрировать своего старшего сына Расиэля — успешного и умного не по летам молодого юношу, который разговаривал на нескольких языках, много читал и серьезно занимался наукой. Младшего же сына редко видели в просторных и изощренно изукрашенных залах на балах, но отнюдь не потому, что его прятали или скрывали: юный граф сам предпочитал не появляться на людях, и из-за этого ходили слухи о том, что он болен некой болезнью — либо заразной, либо душевной, что в то время расценивалось как одержимость бесами. Это и было самое уязвимое место графа, который старался блистать перед всеми всегда и везде. Именно слухи о том, что его сын проклят, и косые взгляды в сторону их семьи на воскресных мессах в церкви — это претило его самолюбию. Для того, чтобы осадить глупые по его мнению сплетни, ко всеобщему удивлению, юноша показался на празднестве. Появившись на лестнице, он быстро сошел вниз, словно торопясь покончить с неприятным для него делом, даже как-то небрежно поприветствовал собравшихся из-под длинной челки, которая наполовину скрывала глаза. И исчез так же внезапно как появился, оставляя впечатление неучтивого и настороженного человека, который с недоверием осматривал гостей. В этот момент он выглядел так беззащитно, словно боялся, что на него вот-вот кто-то нападет, или же он высматривает врага среди пестрых нарядов, которые так слепили глаза в свете люстр. Бельфегор стремительно пересекал зал, он тяжело дышал, сминая в руках батистовый платок, а зал вокруг будто менял свои краски в его глазах, люди казались ему совершенно чужими, и по спине пробегала мелкая дрожь, от которой он, стараясь защититься, все оглядывался назад, будто искал того, кто может ему причинить вред. На лице застыло выражение страха, который он безуспешно пытался скрыть за маской равнодушия, но плечи сотрясались. Ему становилось все невозможнее вздохнуть, к лицу прилила жаром кровь, а в ушах звенел женский голос, который умолял не трогать его… Чувствуя, как к горлу подкатывает крик, а сердце словно готовится вырваться наружу, Бельфегор отчаянно метнулся к балконной двери, мечтая скорее очутиться снаружи, где не будет слышно этой жуткой музыки и всего этого дешевого благолепия, которым так кичился отец. Дрожащими руками, сглатывая и пытаясь перебороть возникшую дурноту, он ледяными пальцами коснулся ножа на своем поясе, словно готовился отразить атаку невидимого врага… — Врой! Бел, ты в порядке? — в воздухе послышался свист клинка, разрезающего воздух, и перед Бельфегором оказался длинноволосый человек, возрастом значительно старше, чем Бел. Глаза его смотрели с азартом, а цвет их был сравни стали его меча, который он неизменно всюду с собой носил. Услышав голос мечника, Бельфегор облегченно выдохнул, полностью вбирая в себя воздух душной июльской ночи. — А, Скуало… — он заметно переменился в лице, — теперь на нем не было того животного страха. — Там просто было много людей, — ответил он немного дрогнувшим голосом, разжимая платок. — Как я и думал, — самодовольно усмехнулся Скуало, привлекая к себе юношу за плечи. Откуда-то внезапно подул ветер, охлаждая разгоряченное лицо юного графа, который доверчиво прижимался к старшему другу, чувствуя себя рядом с ним в полной безопасности и огражденным от невзгод, которые будто все время грозили ему извне… Знал Бела Скуало слишком, пожалуй, хорошо. Он был своего рода наставником для еще маленького тогда мальчика, который пережил в детстве то, что изменило его психику бесповоротно. В то время на их семью были различные покушения, потому что многие завидовали счастливой молодой паре Каваллини, которые воспитывали спокойно своих маленьких сыновей-близнецов. Покушение оставило неизгладимый след в биографии — неизвестные ворвались в поместье в поисках Сиэля и Бела, которые мирно играли в своей детской спальне перед сном. Сиэль был проворнее брата, и он успел спрятаться со своим дворецким, Бельфегор же в панике бросился в комнату матери, где та закрыла его собой, и ее окровавленный труп упал прямо перед глазами ребенка… После этого с Белом случилась перемена — он стал бояться всех людей, говорить о них странные вещи, кидался на всех своих гувернанток, обвиняя их в том, чего они не совершали, а по ночам в слезах звал мать, прижимая к себе ее платок… С тех пор в семье осталось лишь внешнее спокойствие, а призраки прошлого точили ее изнутри. Убийцы не были найдены и опознаны, а лекари, приглашенные в поместье, лишь велели сводить маленького Бельфегора в церковь, чтобы «изгнать из его души бесовское наваждение». Там он и встретил длинноволосого своенравного мечника, который понравился ему с первого взгляда. Он подошел к нему и просто по-детски спросил: — Ты же не лжешь? Сверкнувшие сталью глаза рыцаря послужили ответом Белу, и он стал его наставником, другом и одним из доверительных лиц в поместье. Только он мог по ночам заставить припадочного ребенка уснуть, только он мог заставить его выйти на улицу, и рядом с ним он ничего не боялся. Он также обучил его фехтованию, поскольку сам Скуало слыл легендарным мечником, которым гордилась страна, и его имя было известно повсюду. Его репутация была безупречной, потому его легко подпустили телохранителем к Бельфегору. Решением короля было оглашено, что Скуало будет защищать эту семью, и рыцарь принес ему клятву. Суперби уважали в округе, у него было много друзей, а в его отряде его слушались беспрекословно. Бельфегор же был скрытной и тихой личностью, проводил свое время в полном одиночестве, и только со Скуало становился самим собой, хотя от остальных скрывался и прятался. Отношения у Бела с отцом были не самыми лучшими, — он все время старался пойти против него, отличиться, выражал открыто презрение к его желанию спрятать все семейные проблемы, и самому же сбежать от них, как, например, в городе до сих пор считали, что его мать погибла от неизлечимой болезни. Чувствуя, однако, свое бессилие перед отцом Бел любил уйти из поместья на весь день, а то и на сутки в сопровождении верного мечника, и там с ним полностью отдохнуть морально. В один из жарких дней, утомленный проведенным временем в своей душной комнате, Бел попросил Скуало отвести его куда-нибудь, «куда угодно, только отсюда». Оседлав коней, они понеслись галопом прочь от поместья, и чем дальше они уходили, тем сильнее улучшалось настроение Бельфегора. Когда они решили сделать привал уже у входа в город, миновав пролесок, и спешились, Бел заметил нескольких юных торговок в летних свежих платьях — они несли цветы на продажу в город. Граф видел каким оценивающим взглядом окинул их рыцарь, и как особенно он взглянул на одну из них — стройную девушку со светлыми волосами, которая легко обернулась изящным поворотом в ответ на Скуало. Они с минуту смотрели друг на друга, когда Бельфегор дернул за руку рыцаря, обращая его внимание на себя. Мечник словно проснулся и продолжил с графом прерванный разговор. Бел заметно помрачнел после этого незначительного происшествия, но виду особенно не подал, хотя этого было не в духе графа — он всегда высказывал свое любое недовольство и не терпел никогда и ничего. Когда Бельфегор тренировался обращаться с мечом, Скуало находил ему противников под его уровень, а иногда выше, и еще ни разу Бел не потерпел поражение, хотя иногда выигрывал лишь чудом или же боем без правил. Ему не важны были средства, только цель, и ради нее он мог пойти на любые поступки. Он не щадил своих противников, эгоистично стоял на своем, капризничал и обвинял Скуало, если бой был безуспешный. Мог даже кинуть меч на землю как ребенок и на весь день запереться в своей комнате. А постоянные подозрения Бельфегора доходили до невозможного, бывало, что он просил мечника подслушивать, выслеживать или заставлял рыться в чужих вещах, но тот ни разу не снизошел до такого, как бы сильно Бел не истерил, — иногда у него даже поднималась температура, и он мог весь день пролежать в жару. Скуало знал, что потом граф самостоятельно занимался этим — он часто заставал его за тем, как он незаметной тенью следил за кем-то, проверял чужие вещи или вдруг со слезами заставлял уволить того или иного слугу. Ради спокойствия в доме, отец следовал его прихотям, но в душе испытывал сильное негодование по отношению к сыну и говорил Скуало, оставаясь с ним наедине, чтобы он Бельфегору не дозволял такого поведения. Но Скуало был верен Бельфегору и не выдавал его тайн, хотя сам гнушался такими поступками. Когда они вошли в город, то отметили непривычное волнение, суету и смятение на главной площади, что нельзя было назвать привычным явлением в это время суток. Бельфегор попросил мечника узнать, что происходит, и вскоре получил ответ — в городе снова случился мятеж, и сегодняшней ночью одна из церквей города была разграблена, а виновника нашли лишь одного, и сейчас собирались строго покарать его. Этот несчастный, в ожидании своей расправы сидел, скованный цепями, но в глазах не читалось покорности — лишь вызов окружающим их. Бельфегор переменился в лице, узнав о происходящем, и его руки нервно задрожали, он едва удержался на лошади от подкатившего к горлу спазма. Скуало обладал великолепной интуицией, он остро чувствовал состояние Бела, — мечник немедленно приблизился к графу и успел подхватить его в нескольких метрах от земли. Руки юноши отчаянно вцепились в плечи мечника, он надрывно дышал из-под челки, а сам он хрипло, с неконтролируемым бушующим гневом проговорил: — … Эти люди… Они убили мою мать!.. Ши-ши, — устрашающий смех коротко прозвучал в воздухе, пальцы сжали клинок Скуало, он с каким-то отчаянием потянул его, не замечая того, что белая кожа лопается, и струей течет алая кровь, пачкая одежду. Он тянул к себе меч, а Суперби, смотрящий с какой-то покровительственной жалостью на графа, пытался отобрать оружие из цепких пальцев графа так, чтобы не поранить сильнее. — Врой, Бел, успокойся, — он спрятал за спину меч, пытаясь привести юношу в чувство, который все еще тяжело дышал. — Бел, посмотри на меня, — голос звучал жестко, доносясь до Бельфегора будто из-под воды. Мечник всегда говорил с ним строгим тоном, который не терпел непослушания, и Бел, как ни странно слушался, становясь вмиг беззащитным на его руках. Это был единственный голос, который он слушал. Граф вскинул голову на Скуало, и тот убрал с его глаз челку, глядя на него стальными глазами, от которых у того захватывало всегда дыхание. Нет… Эти глаза не могли лгать. Бел обхватил пальцами его за затылок, сжимая волосы, отчего тот поморщился. — Скуало, — надрывно проговорил он, — поклянись, что поможешь мне найти их. Скуало! — повысил голос граф, сильнее сжав его волосы. — Вроой… — выдохнул Скуало. Жаркое солнце било в глаза, на площади крики волнений не утихали, и все, что происходило между мечником и графом — творилось у всех на виду. Это порядком начинало раздражать уставшего мечника, он отцепил руку графа, которой он сдавил его запястье и отодвинулся, поправляя взлохмаченные им волосы. Бельфегор с минуту смотрел на Скуало, сердце сильно билось, он еще не успел остыть, а плечи дрожали. Быстро отвернувшись, он молчал всю дорогу, и это неловкое молчание оба сохраняли до возвращения домой. Оставив Бела дома на попечение слуг, Скуало, как обычно направился к своим друзьям, с которыми он отдыхал в кабаках, где они собирались все вместе, обсуждали события минувшего дня под полные кружки пива, которые им разносили обаятельные девушки. Обычно все кончалось тем, что хмельные и разгоряченные они боролись между собой, Суперби обычно тренировал своего ученика — Ямамото Такеши, а потом исчезал с какой-нибудь из девушек, которая ему больше всего приглянулась тем вечером. Противоположный пол был крайне приветлив с рыцарем, и он очень редко терпел отказ, и такие быстрые ночи для него были уже не в новинку. Узнав о таком времяпровождении, конечно, Скуало бы потерял некое уважение в глазах народа, но места, где он отдыхал, были на окраине города, здесь все, что происходило ночью — оставалось втайне покрова тьмы, который укрывал происходящие события. Однако однажды произошел странный инцидент, — в тот день он отправился отдыхать вместе с Белом в поход, и они остановились в какой-то таверне. Весь вечер мечник пил кружки темного эля, разгорячился и по обыкновению, за руку скрылся с высокой брюнеткой. Прижав ее у стены, он стягивал с нее элементы одежды, обнимая, и, увлеченный, он не заметил, как сзади возник знакомый силуэт. Это был граф. Он молча посмотрел на Скуало, и почему-то мечник почувствовал себя неловко от его взгляда и удивился сам себе, потому что это было совершенно не в его характере, да и не застали его за каким-то проступком. — Врой, чего не спишь, — отрывисто произнес мечник. — Не мог уснуть, — лишь и ответил Бел, одаривая Скуало внимательным взглядом. Он молча скрылся в дверном проеме, а через неделю ту самую девушку, которая особенно понравилась мечнику больше никто не видел. Когда мечник спросил об этом графа, тот поднял на него беспомощно агрессивный взгляд, вжался в кресло и ответил вопросом на вопрос: — Почему ты у меня это спрашиваешь, Скуало?.. Этот случай вызвал у мечника подозрение. Он решил, что просто это связано с плохим характером Бела, и что он просто вдобавок к своему эгоизму собственник, и не подпускает никого к нему. В довершение ко всему, граф заболел и вскоре слег в своих покоях с высокой температурой и отсутствием малейшего интереса к жизни. Бельфегор много болел, но эта болезнь была особенной — он не захотел видеть даже Скуало…