Abiens abi

Прочь, мысли об утраченном! Я знаю — нас не изменить. — За тобой приедут в три, Бел, — Скуало заглянул осторожно в комнату графа. Бела там не было. Облегченно вздохнув, мечник прошелся по мягкому ковру комнаты, которую выдал Дино гостю, подошел к пустой постели. Здесь все было аккуратно заправлено, словно никто никогда здесь не ночевал, Скуало присел и провел рукой по матрасу, — он был холодный из-за открытого в спальне окна. Бел собрал свои немногочисленные вещи и куда-то таинственно исчез, чтобы не сталкиваться с мечником. Между ними все испарилось, будто бы никогда и не было ничего, только у графа остался горький привкус на губах, такой же горький, как морская вода. Скуало был рад сложившейся ситуации, но и в то же время в глубине души ему было немного жаль, жаль, что он не смог ничего дать в итоге своему подопечному, а только лишь подарил дни грубости, печали и боли. Но даже с самим собой он отказывался признавать это, убеждая себя в том, что каждый человек самостоятельно выбирает, как ему жить, как поступать, и что граф сделал свой выбор, признавшись ему. Суперби надеялся, что Бел сейчас просто исчезнет его из жизни, растворится, и больше не будет преследовать ни наяву, ни во снах. Проклятая закономерность, — граф несколько раз снился ему, и каждый раз Скуало виделось, что он душит его, и в его руках Бел лишь пытается хватать губами воздух. Мечник был не из тех, кто анализирует сны, но осадок неприятный оставался. Дверь скрипнула, и Скуало быстро поднялся с кровати графа, отводя в сторону глаза. На пороге стоял Бел, вернувшийся закрыть в спальне окно, — начинался дождь. Ему об этом сказал Дино, но граф догадывался, что Каваллоне, — самый мягкий из окружения Занзаса, хотел, чтобы мечник и Бел пересеклись. — Что ты делаешь здесь? — холодно и недовольно спросил граф, не глядя на мечника. — За тобой приедут в три, — лишь ответил Скуало, игнорируя вопрос. — Ты бы мог передать через слуг эту информацию. — Еще на судне будет врач, ведь ты плохо переносишь плавание, — добавил Суперби, по-прежнему не обращая внимания на тон графа. Бел усмехнулся. Он отчетливо осознавал, что Скуало, возможно, чувствует вину и лишь старается извиниться перед ним этим комфортом. Граф взял свою небольшую сумку с вещами и посмотрел пристально на мечника. Он держался, мысленно попрощавшись со всем, что было, и теперь только старался видеть в прежде близком человеке — чужого, а среди своих чувств надеялся встретить пустоту. Пустоту, леденящую душу, раздирающую изнутри и предательски напоминающую обо всем. С тяжелыми чувствами Бел понимал, что он никак все равно не может забыть, не может забыть и не сможет ни одного дня, что они лишь превратятся в сгусток кошмаров, преследующих его печальным призраком прошлого. — Ты же сам говорил, что уходя, нужно уходить, так какого черта теперь ты приходишь ко мне в комнату, говоришь со мной? — пальцы графа задрожали, он со злостью швырнул свои вещи к порогу и отвернулся к окну, за которым на сумрачном небе сгущались тучи. Черный плащ прятал фигуру Бела от мечника, прятал его душу, скрывая бурю поднимающихся внутри чувств, и Скуало не мог понять, что творится в душе графа. Что бы там ни творилось, он уже не сможет, как в детстве, взять его на руки и успокоить, убедив в том, что он может доверять ему. Доверие было сорвано с кожи графа острым лезвием. — Врой, если тебе настолько неприятно видеть меня, я уйду, — пожал плечами мечник, он был немного удивлен такой тирадой. — Вот видишь, Бел, — уже на пороге произнес он, — я же говорил тебе, что твои чувства остынут, и что ты разлюбишь меня, то, как ты говоришь сейчас со мной, очень отличается от того, что было раньше… — Заткнись, — оборвал его граф, резко поворачиваясь к мечнику. Его грудь часто поднималась, а в глазах снова расплескалось прежнее ледяное безумие, прожигающие изнутри. Он смотрел прямо в глаза Скуало, его волосы разметались от врывающегося в раскрывшееся окна холодного ветра. — Не смей говорить то, о чем ты не знаешь. — Я лишь предположил, — с прежним изумлением отозвался мечник. — Все равно, такое случится, и ты забудешь меня. — Я не нуждаюсь в твоих нравоучениях, кем ты возомнил себя? — голос Бела срывался, он балансировал на краю своего черного отчаяния, которое готово было выплеснуться из него. Граф схватился рукой за стену, чувствуя, что все вокруг закружилось, он закашлялся, стараясь перебороть это состояние. Скуало хотел было подойти к Белу, но тот резко отстранил его от себя. — Не трогай меня! — он поднял на мечника глаза, полные бесцветных слез, таких же, как тогда, когда они лежали на жарких, смятых простынях в первый раз. — Я люблю тебя, черт возьми, — он выдохнул, словно эти слова отобрали у него часть жизни, часть воздуха. Он произнес их с такой силой, словно из губ вырвалось пламя. Граф согнулся пополам, забившись в судорожных рыданиях, но отвернулся от мечника, он не хотел, чтобы он смотрел на него, не желал его поддержки. — Тебе уже пора, — тихо заметил Скуало, посмотрев на часы. Он проводил графа к причалу, помог подняться на борт. Бел, успокоившись, стал игнорировать его и совсем не обращал на него внимания, лишь, когда он понял, что корабль вот-вот скоро отправится, обернулся. Скуало уже сошел на берег и стоял прямо напротив него, только теперь граф возвышался над ним, стоя на корме. Их взгляды встретились, и Бел спокойно смотрел в серые глаза мечника. Уходить нужно так, чтобы не возвращаться, чтобы никогда уже больше не испытывать ни боли, ни страха, ни сожалений. Глаза графа высохли, он стоял молча и не шелохнулся даже тогда, когда корабль двинулся. Все закончилось, теперь уже по-настоящему, он больше не увидит его, больше не почувствует сухих горячих пальцев на тонкой коже, оставляющих красные следы. Больше не будет рядом сильного и смелого мечника, который так легко вычеркнет его из своей жизни. Бел готов был поклясться, что уже завтра он все забудет. Руки впились в перила борта, граф сжался, вглядываясь в исчезающую фигуру мечника, может быть на минуту, может быть, ему показалось, но он будто увидел в его глазах влагу, словно серые острые глаза были подернуты слезами. — Прощай, — прощание Бела легко растворилось в воздухе, словно его унесли вместе с собой чайки, кружащие над водной гладью. Примчавшийся ветер разогнал сгущающиеся тучи, и теперь среди облаков снова светило солнце, открывая графу путь. Соль морской воды больше не впивалась ему в плечи, больше не сжимала до боли костлявыми руками, теперь в душе было спокойствие, шторм окончился, буря очистила небо, — и только в груди бился немой, хриплый крик, крик, который загас, как только корабль скрылся за горизонтом. Через боль, через страх, через страх Сделай шаг, пусть он немыслим. Белый плен, белый ад, белый ад… Через крик, через бой. Право жить — за тобой.