Abiens abi

Сразу же после пробуждения Бела резануло сожаление о том, что его глаза открылись. Обмотанные бинтами раны напоминали обо всем, что случилось недавно, а еще спутанное сознание подкидывало ему картинки воспоминаний — мучительная боль в темнице, где сильнее телесных ран внутри жгло предательство Сиэля, вонзившееся тонким острием; бледное лицо, мечника, и блеск в его глазах, как только он услышал, что Занзас жив. Бельфегор слышал, что этот человек пристанет сюда, но видеться с ним он не хотел, как и не хотел вставать на пути Скуало, приходиться ему обузой. Он чувствовал себя не на своем месте, так же, как и тогда, когда жил в особняке и был вечно больным и слабым братом-близнецом. В то, что это не так его заставил поверить Суперби, но сейчас граф не знал, как доверять тому, кто лгал ему на протяжении стольких лет. Но и ложью считать время проведенное вместе он не знал может ли, — ответить было некому. Как только они причалили к берегам Сицилии, — Скуало резко изменился, и Бел сразу же заметил это, несмотря даже на свое плохое самочувствие. Мечник будто бы воскрес, стянув с себя волочащуюся призрачную жизнь, так же как и свою сутану миссионера. Но одновременно с этим он стал жестче и по отношению к графу, равнодушнее, будто бы Бел для него просто случайный прохожий, а граф, к сожалению, очень хорошо знал, как ведет себя мечник с теми, до кого ему нет ни малейшего дела. Суперби погрузился в свои давние дела с азартом, каждый день, с раннего утра уходя на мелкие поручения от Каваллоне. По вечерам он упорно тренировался, и Бельфегор видел его незначительно мало. Дино иногда перебрасывался парой слов с графом, но говорить им было ни о чем, а такой «жалкой поддержки», — как называл его поведение Бел, юноша не хотел. Стены снова давили на него. Каждый день он проводил в одиночестве, глядя на море за окном и думал, стоило ли менять темницу на заточение на воле. По ночам графа душили кошмары, а днем он бесцельно слонялся, чувствуя себя призраком. Иногда ему казалось, что лучше бы мечник не спасал его от казни. Отдавшийся полностью Скуало теперь он не знал, чем и как заменить его, как вернуть к себе утраченное — он будто потерял свое лицо. Бел давно забыл уже, где он, а где мечник, ему казалось, что желания рыцаря — его желания, но сейчас он будто был замерзшей тенью, ошибочно следующей по его пятам. — Ну чего ты так уставился на меня? — довольно грубо спросил Скуало. Пошатываясь, он прошел по пустой гостиной и сильно хлопнул дверцей шкафа, вынимая полупустую бутылку виски. Было далеко за полночь. Бел невидимой тенью проскользнул к гостиной, услышав, что Дино уехал по срочным делам, граф надеялся, что, наконец, сможет поговорить с мечником, ведь осталось всего два дня, чтобы на календаре ровно встали две недели их пребывания здесь. Каково же было удивление юноши, когда он увидел, что у мечника сильно блестят глаза, на щеках выбивается румянец, а в руках пустая бутылка выпитого алкоголя. Он сидел на стуле, ссутулившись, усиленно думая о чем-то, и, увидев Бела, сильно разозлился. Видимо, он не хотел, чтобы хоть кто-то видел его в таком состоянии, тем более - граф. — Ну что тебе нужно, говори уже, — нетерпеливо выдохнул Суперби в лицо шокированному Белу. Не привыкший видеть Скуало таким, граф просто замер. — Вроой, как же ты достал, — Скуало развернулся, не дождавшись ответа, и проследовал обратно к столу, на который с грохотом поставил тяжелую бутылку. — Мы с тобой давно не говорили, я хотел… — Да плевать мне чего ты хотел! Как и тебе на то, что нужно мне, я бы мог просто избавиться от тебя в два счета, так нет же, ты прилип ко мне, прилип так, что аж дышать невозможно. Осточертел, — с яростью прибавил Скуало, сжимая руки в кулаки. Он резко встал, опрокидывая стул, и со злостью ударил в стену побелевшими от сильного сжатия костяшками. На столе зазвенела бутылка, покатившаяся вниз. Бел невольно сделал два шага назад, будто бы отказываясь принимать услышанное, изумление и неприятие реальности смешивались воедино, он тяжело задышал, чувствуя, как все расплывается вокруг пятнами, а от страха кровь приливает к голове. Руки тревожно задрожали. Услышав последнее слово, брошенное мечником, Бел ощутил, как где-то внутри упало сердце. Он стоял в растерянности, не зная как реагировать, и просто смотрел в пол, в то время как по коже бежали предательски мурашки, а тоска подкатывала к горлу, — теперь отчаянно пульсировали мысли о том, что смысл жизни стерт полностью, стерт и брошен его к ногам. Теперь он мог ловить только пепел пустыми губами, осознавая, что впереди и позади — больше нет ничего. Скуало повернулся лицом к застывшему Белу. Граф слышал, что мечник тяжело дышит, он сблизил с ними расстояние и хотел, будто коснуться юноши, но тот отдернулся, как от огня. — Не трогай меня, — сдавленно произнес граф, опустив голову, теперь его лицо полностью закрывала длинная челка. — Да ладно, с каких пор, раньше сам просил, — пьяно усмехнулся мечник, он все же подошел к сжавшемуся Белу, который словно хотел стать меньше, словно хотел исчезнуть из этого места, из этого здания, из этого бесцветного мира. Он скользнул рукой по напряженным плечам графа, чувствуя, как по коже юноши пробежали мурашки, медленно скинул с него накинутый на плечи плащ. Бел стоял, не двигаясь. Его руки едва слышно скользнули в карман, и, прежде чем Скуало успел что-либо сделать, граф резко приставил к его горлу дрожащими пальцами острие ножа. Мечник, на минуту потерявший концентрацию, тотчас же перехватил запястье Бела, но тот ловко убрал пальцы, пользуясь тем, что Суперби пьян. Челка графа разметалась от резких движений, и мечник снова увидел его ледяные глаза, внутри которых тонула сама бездна, угрожающая заморозить и похоронить внутри оголенной души каждого, кто посмеет притронуться к ней. Эти глаза смотрели больше не с преданностью, — теперь в них горел огонь безумия, а сам граф часто дышал, сжимая плечи мечника. Внезапно его пальцы разжались, а нож упал на ковер, пропитанный разлитым виски. Скуало схватил юношу, глубоко и грубо целуя, кусая до крови губы графа, пальцы мечника сжали его за челку, а сам он прижался ко лбу Бела, заглядывая в бездонные глаза. — Будь ты проклят, — прошептал мечник, отстраняясь от графа. Тот лишь хватал губами воздух, сползая вниз по стене, полностью обессиленный. Минуту оба молча смотрели друг на друга, не двигаясь, а потом Скуало снова резко рванул вперед, прижимая к себе юношу и снова страстно целуя. Он зарывался в его волосы, словно силясь сорвать с него скальп, Бел отвечал не менее страстно на эти выстраданные и грубые ласки, впиваясь зубами в плечи мечника. Они долго мучили друг друга в этой пляске загнанных и усталых душ, полностью открываясь друг другу и обнажаясь, они сплетали свои тела сквозь отторжение и нестерпимую боль, сдирающую кожу. Как только все закончилось, Скуало встал и вышел из гостиной, немного шатаясь и глядя перед собой пустыми глазами. Бел остался лежать на полах, закрыв глаза руками и чувствуя, как внутри сгорают прикосновения Суперби, как они жгут все меньше и меньше, застывая тонкой коркой льда на пульсирующих венах. Он прекрасно понимал, что это было прощание мечника, и что как раньше больше никогда ничего не будет, и теперь свистящая пустота в груди лишь придавливала сильнее, заставляя вздрагивать и прижимать к себе холодные руки. Сглатывая горький ком, Бел резко поднялся и сильно прижался грудью к полам, перегибаясь, пытаясь задавить рвущую все внутри боль. Казалось, что все вокруг исчезает, исчезает и часть самого Бельфегора вместе с уходящем Скуало, а в сознании снова всплывала картина его, — молодого, уверенного и сильного, перепрыгивающего легко через подоконник окна под солнечные и тихие лучи рассвета. Тогда, когда все только начиналось, и сейчас Бел бы отдал душу, чтобы обратить время вспять. Граф затрясся в беззвучных рыданиях, чувствуя, как внутри теперь все это испаряется, пропадает с дикой болью и сопротивлением. Он не мог затихнуть, не мог затихнуть, как и ливневый дождь за окном, бьющий в окна пустой гостиной. Не мог затихнуть до самого утра. *** Занзас приехал на день раньше. За день до этого всю ночь бушевала гроза, сильно штормило, и корабль получил несколько повреждений, поэтому пристали тем же утром. Скуало не было видно с ночи, — он куда-то растворился, взяв с собой только меч. Когда же Дино спустился поприветствовать Занзаса, то мечник уже был на причале, он был спокоен и холоден. Бельфегора насильно привел Каваллоне, чтобы обсудить с Занзасом, что с ним делать, Бел был ни особо рад этой затее. Он сел на деревянный мостик возле причала и просто молча смотрел в спину мечника, который совершенно хладнокровно держал себя по сравнению со вчерашней ночью. Он даже кивнул Белу и буркнул что-то вроде «рад тебя видеть», граф же ничего не ответил, для него этот суровый и официальный тон от того, кто столько раз был с ним, прозвучал как оскорбление, как пощечина, хлестнувшая по лицу. Граф даже дернулся как от удара и отвернулся, впиваясь ногтями в кожу. Он устал, устал от бессмыслицы того, что творилось между ними. Оставаться здесь и терпеть каждый день общение с тем, кто будет относиться к нему как к обычному рядовому — Бел терпеть этого не был намерен. Хвататься за призрачные нити надежды, режущие душу в прощальном вальсе, он не хотел, — все эти нити легко перерезал один только взгляд, которым обменялись Занзас и Скуало при встрече. Ничего больше не наладится, он не нужен мечнику, — он просто балласт, тянущий его на дно. Он должен дать ему вздохнуть и оставить, дать ему почувствовать снова свист ветра в ушах, власть, дать возможность окунуться с головой в кровь и золото корсарской жизни. — Не сдох смотрю, да, — закуривая, произнес Занзас, ступая высокими тяжелыми сапогами на причал. За ним тенью следовали остальные подчиненные. — А как же, — оскалился в усмешке Скуало, обмениваясь рукопожатием с бывшим напарником. — Врой, мог бы известить хотя бы о своем теперешнем образе жизни. — Не удался из вас рыцарь, как я погляжу, — пробубнил один из подчиненных, проходя мимо Скуало. — А это еще кто? — поинтересовался у Дино Занзас, глядя на Бела, который стоял перед ним бледной тенью, укутанный в длинный черный плащ. — Это мой подопеч… — начал было мечник, но граф оборвал его: — Я его гость. Я никоим образом не принадлежу к вашим организациям. Скуало хотел было возразить, но Занзас уже последовал дальше, потеряв к Бельфегору интерес. Вся его команда ворвалась в дом, и их гам и звон бокалов не смолкали до раннего утра — пираты праздновали, праздновали удачное путешествие и удачное воссоединение. Бел сидел в своей комнате, думая о том, что ему делать дальше. Он уже собрался попробовать уснуть, когда дверь легко раскрылась, и на полу показалась дорожка света от свечи, которую держал в руках Скуало. Очертания его фигуры граф узнал сразу. — Что тебе нужно здесь, — холодно спросил Бел. — Послушай меня. Я знаю, что дальше мы не сможем мирно существовать бок о бок, и что ты сам этого не хочешь. Мои люди мне передали информацию, что в твоем городе бунт завершен — и Мартино теперь управляет им, я думаю, ты можешь вернуться и восстановить свой титул, — голос мечника звучал сухо. — Возвращайся. — Я и так собирался уходить. Уходить так, чтобы больше не увидеть уже тебя, — Бел встал с кровати и подошел к мечнику. — Со мной ты носил маску. С ним — ты без нее. Я слишком горд, чтобы стоять на твоем пути, я достаточно унижался, в конце концов, во мне течет голубая кровь. Кровь тех, кого твой напарник грабит и отнимает титулы, золото. — Я рад, что ты осознал это, — Суперби пристально посмотрел на графа. — Нам в разные стороны, а то, что было… все это — просто глупость, увлечение. — Я не согласен, Скуало, — резко перебил граф. — Это все, что я могу ответить тебе. Внутри будто ломали кости с каждым словом, которое слышал и которое отвечал Бел. Он словно наблюдал за собой со стороны, спокойно стоя перед тем, кто был для него дороже жизни. — Прощай, — Скуало легко развернулся и собрался уходить, когда граф поймал его за рукав плаща. Изумленный, Суперби обернулся. Холодный тон и колкие слова, которые только что говорил Бел, совершенно не сочетались с отчаянием на его лице, отчаянием, более глубоким, чем когда он был заточен в темнице и обречен на казнь. А в глазах вновь разлилось прожигающее изнутри безумие. — Я никогда не доверял людям, Скуало, и ты один из них, — с этими словами он хрипло засмеялся и, сблизив расстояние, поцеловал в тонкие и крепко сжатые губы. — Ши-ши, жалкие. Как и все. Как и мое отражение, как и я сам, — граф отодвинулся от Суперби и вышел за дверь. Мечник замер. Он выдохнул сквозь зубы, с ненавистью прижимая пальцы к своим губам и снова проклиная ледяные глаза этого юноши, ураганным ветром преследующего его все это время.

Кто ты? Наказанье или милость? Кто ты? Отрекаться не спеши! Может за душой моей явилась? Только нет души.