Бесполезность и пламя

      Горло сухое, и я силюсь сглотнуть, касаясь шершавым языком липкой десны, но ничего не выходит. Всё тело болит, потому что пол не предназначен для сна. Я слегка приподнимаю голову с импровизированной подушки и больно ударяюсь ей о так и пышущую жаром батарею. Хватаюсь за затылок и, сжав зубы, собираюсь издать неопределённый звук, но глаза отыскивают Сашу, мирно спящего на моей кровати, и приходится, лишь до боли сжав нижнюю губу, проглотить комочек боли и выдохнуть.       Я кое-как поднимаю верхнюю часть туловища, чтобы опереться ей о стену, и замечаю, как болят выступы костей на локтях, коленях, ключицах, пятках, да и вообще практически по всему телу, если учесть, что за период отсутствия Саши я почти не ел и превратился едва ли не в скелет, обтянутый полупрозрачной кожей.       Дверь в комнату приоткрывается, и Вася, видимо услышавший шорох, заглядывает в щель. Он в шапке, смешно покосившейся набок, одетый в расстёгнутый чёрный пуховик, встречается взглядом со мной, оглядывает Сашу и негромко спрашивает, едва заметно кивая в сторону парня:       — Ты сегодня не идёшь?       Я отвожу глаза на спящего и, ласково улыбнувшись, качаю головой. Вася смотрит с непередаваемой теплотой, по-доброму, он всё понимает.       — Я скажу ребятам, что ты приболел, — говорит Шакулин, делая шаг назад и прикрывая дверь.       — Спасибо, — ловлю я его, заставив на одно мгновение помяться перед дверью, а затем слышу, как последняя закрывается.       За окном всё также серо, стрекочет ветер, забираясь в щели грязных кондиционеров и тяжёлых дверей. Я отвожу от окна притуплённый взгляд, и он падает на Сашу.       Чёрные спутанные волосы откинуты назад, открывая спокойное расслабленное лицо. Губы сухие и слегка приоткрытые, однако я не спешу совершить одну и ту же ошибку дважды. Пускай он спит.       Я немного приближаюсь, чтобы внимательнее рассмотреть матовую кожу, покрытую совсем незаметными веснушками. Выражение лица — некая истома, оказывающая совершенно опьяняющее воздействие на мой мозг и организм в целом.       Саша такой невероятно спокойный, такой расслабленный и притягательный.       У меня дрожат руки от слабости во всём теле, но, вместо того, чтобы пойти и поесть, я нахожу лишь пищу для размышлений и обыкновенное визуальное наслаждение.       — Что ты делаешь? — парень не открывает глаз, проговаривает это сонным хриплым голосом, выделяя каждое слово. Больше похоже на упрёк, чем на приветствие утром.       Я отвожу взгляд, попутно перебирая в голове всё варианты того, как мог выдать себя.       Саша неохотно потянулся, потёр веки рукой и вздохнул. Тёмные ресницы вздрогнули, и парень распахнул глаза. Они смотрели прямо в мои, словно проводя невидимую нить между нашими телами.       Когда в детстве мама затаскивала меня на дачу, чтобы прожить яркие летние деньки на свежем воздухе, я всегда проводил время в компании соседей. Двух смуглых худощавых мальчишек, лет так десяти, и одной девочки, Полины, полненькой, высокой для своих лет, блондинкой. Мы сидели на прогретых солнцем обветшалых деревянных лавках, приставленных к старым пёстрым домикам, почти сплошь покрытым диким виноградом. Виноград этот был кислым и в пищу совершенно непригодным, а потому мы кидались им друг в друга, оставляя липкие следы на загорелой коже. Мы сбегали в тайне от родителей по узким протоптанным тропинкам к полю, широкому и переполненному совершенно невероятным количеством трав. Особенно нам нравилась полынь, так остро пахнущая и так надолго въедающаяся в кожу своим запахом чистого шумящего поля. Мы могли отличить её от любых трав, бродя сквозь высокие заросли и раздвигая их руками в разные стороны, топча босыми ногами. Недозревшие колосья с трудом пригибались к земле, шуршали, постукивали стебельками друг о друга, а мы худыми голыми руками гнули их, раздвигали.       А бывало ляжешь посреди поля, прямо на траву, посмотришь в ясное голубое небо, такое светлое совсем, пустое, необъятное; смотришь, а вокруг каёмка из шелестящих зелёных колосьев.       И глаза Сашины были сейчас такого цвета. Цвета свежих колосьев, что пахнут летом. Тех, что навсегда останутся пропитаны чувством беззаботного детства.       — Жень, если ты сейчас же не прекратишь на меня пялиться, то мне придётся отвернуться, — всё тем же сонным голосом протянул Саша нехотя.       У него расширяются зрачки, тёмным пятнышком разбавляя полюбившийся мне цвет.       Я помню, как впервые классе в восьмом узнал о том, что зрачок — всего лишь отверстие в нашем глазу. И если тогда я сомневался в этом, думая, мол, Анастасия Семёновна, ну взрослая женщина, а такую чепуху детям рассказываете; то сейчас уверен был абсолютно точно, что она не врала. Уж не знаю, заглядывала она Саше в глаза или нет, потому что у него были действительно не зрачки, а самые настоящие маленькие чёрные дыры, причём в самом прямом смысле этого слова. Меня будто затягивало туда, но не так, как в детстве ребят тянет заглянуть в глубокий колодец — не с любопытством и опаской; я ощущал спокойствие и сам, совершенно не сопротивляясь, отдавался силам, тянущим меня в эту чёрную бездну.       — Ну, ты сам напросился, — усмехается Ваш и демонстративно отворачивается, но я успеваю схватить его за расслабленное запястье, и парень едва заметно вздрагивает.       — Саш, давай уже поговорим об этом, — протягиваю я, нахмурившись, и отпускаю горячую руку собеседника.       — О моём приезде? — спрашивает парень, болтая ногами в воздухе. — Или о поцелуе?       Я, словно облезлая кошка, которую окатили ведром ледяной воды, вздрагиваю и сжимаюсь. То, что так долго и усердно прятал я как можно глубже, то, что терзало меня и не давало покоя моей душе, то, что сумел я наконец себе простить и оставить в покое, Саша вдруг снова оставил у всех на виду. Берите, любуйтесь, господа, этот парень — полный идиот!       — Саш… — бессильный негромкий стон вырывается из моего горла, и веки сами зажмуриваются, тело словно в ожидании удара. Я так не хочу говорить об этом.       — Женя, — произносит Ваш негромко, но я даже не открываю глаз, — Жень, посмотри на меня.       Я поднимаю дрожащие веки и смотрю на удивлённое лицо.       — Так же, как ты не хочешь говорить о поцелуе, я не хочу обсуждать мой приезд, — удар нанесён.       Я выдыхаю и осознаю, что Саша держит меня за запястье. Сердце стучит быстрей.       — Я просто хотел бы знать, что ты сделал это не из-за чувства вины, — говорю я, понимая, что никогда не был так искренен с Сашей, как сейчас. Кроме того вечера, когда я поцеловал его, когда я разрешил себе быть искренним хотя бы с самим собой.       — Нет, не из-за чувства вины я приехал, — улыбается парень, — из-за другого.       — Я буду рад, если оно хоть как-то касается меня, — говорю я, слегка дотрагиваясь второй рукой до кисти Саши.       — На следующий день после приезда я просыпаюсь в твоей постели, — смеётся Ваш, — так как думаешь, чудик, касается это тебя или нет?       Я расслабленно выдыхаю и сцепляю в своих руках Сашину кисть. Наверное, я ещё долго не смогу выпустить её.       — И Вася тоже не играет на гитаре? — изумляется Ваш, кусая холодный и пахнущий унылым утром студента бутерброд.       Я лишь покачиваю головой в ответ.       — Что ж, тогда тебе придётся отодвинуть кружку, подняться со стула и натянуть куртку, потому что, видимо, мы потащимся ко мне домой.       Я закатываю глаза.       — Или мы доедим, как нормальные люди, а потом уже будем творить совершенно бессмысленную спонтанную ерунду, — говорю я, скептически хмыкнув и сделав глоток ничуть не бодрящего кофе.       Ваш сделал шаг вперёд и наклонился ко мне.       — Какой ты скучный, — тянет он почти по слогам и выходит из кухни.       Я слышу шорох в коридоре.       — Ты куда? — совсем без эмоций выдавливаю я, но затем вдруг слышу неожиданный хлопок двери. — Саш!       Подскакиваю с места, ворча себе под нос что-то о совершенно невыносимом характере этого избалованного мальчишки, и, на ходу натянув ботинки и набросив куртку, выбегаю из квартиры. Несусь по лестнице, вталкивая ногу подальше в обувь, судорожно хлопая по всем карманам в поисках хотя бы телефона, которого, конечно, там не оказывается. Выбегаю, толкнув железную тяжёлую дверь, а там на лестнице Сашка курит и смеётся. Звонко, заразительно; я, как глупый мальчуган, одетый в расстёгнутую куртку и помятые башмаки, из которых в разные стороны торчат незавязанные шнурки, тоже начинаю смеяться, нелепо так, но до того забавно, что удержаться невозможно.       — Вот поэтому я и вернулся, Жень, — улыбается Саша и протягивает мне тлеющую сигарету. Я затягиваюсь и, выпустив несколько клубов серого дыма, возвращаю обратно. Не будь я так счаслив, ушёл бы обратно в дом. Ушёл бы? Да чёрта с два теперь я уйду куда-нибудь. Это и не от меня зависит вовсе.       –…такая большая?       — Да, просто ужасная. Татуировка была у неё на всю спину, такая чёрная то ли бабочка, то ли летучая мышь, мы даже рассмотреть не могли, потому что Яна её всё время под футболку прятала. И только тоненькие края крыльев виднелись на покрытой складками спине, вот тут… — протянул я, медленно проводя пальцем по Сашиной коже где-то возле лопатки и злорадно усмехаясь.       Ваш передёрнул плечами и издал измученный стон.       — Хватит, пожалуйста, — он рассмеялся и отпрянул в сторону, — как мне теперь перестать видеть это?       Мне нравилось, что Саша слушает меня, пусть даже я несу совершенную околесицу, рассказывая про полную одноклассницу, которая решила сделать себе первую татуировку; пусть перечисляю совсем ничего не говорящие ему названия коллективов, которые когда-то много значили для меня; пусть напеваю какую-то дурацкую мелодию из песни, что услышал утром по радио, и начинаю требовательно просить Сашу сыграть её для меня на гитаре, когда придём к нему домой.       Мне хочется верить, что ему тоже нравится проводить время со мной; нравится скрипящая дверь его квартиры, которую я толкаю туда-сюда, пока парень, не разуваясь, идёт за гитарой; что нравится, как я выхватываю инструмент из его рук и пытаюсь что-то сыграть, звонко смеясь и не попадая ни голосом, ни пальцами в нужный лад; нравится, что мы носимся, как ненормальные, по всему общежитию, пока Саша пытается отобрать у меня гитару.       Мне хочется думать, что ему тоже всё это нравится, так же сильно, как нравится мне.       — Ты уже думал, кем хочешь работать, когда закончишь институт? — спросил Ваш, в одной руке держа инструмент за грифель, а в другой сигарету, которую мы курили на двоих.       — Думал, — отмахнулся я. Дорога до ближайшего парка оказалась длиннее, чем выглядела, хоть её протяжённости и было недостаточно, чтобы восстановить дыхание.       — И кем пойдёшь? — спросил Саша. Я усмехнулся.       — То, что я думал, не значит, что решил, — говорю я, осторожно касаясь губами дымящейся сигареты, — да и мы что, семейная пара что ли, чтоб о таком говорить?       — То есть ты хочешь сказать, что не знаешь, кем собирается работать Вася, например? — парировал Саша. Я промолчал. Я и правда не знал, хоть мы и часто беседовали с ним на эту тему. Но так, словно не про нас; говорили о том, что Антон в другой город поедет, что Виталик хочет свой бар открыть, а Лерка на второе высшее хочет. Обсуждали, смеялись, а самих себя обходили стороной.       Мы с Сашей пристроились на деревянной скамейке возле высокой липы. Сначала Ваш положил чёрный чехол между нами, но я как бы невзначай скинул его на землю, сказав лишь, что «здесь слишком мало места для нас троих».       Саша покрутил что-то, открыл какую-то программу в телефоне и послушал звучание, коснувшись пальцем тонкой струны. Я ничего не понимал в этом, поэтому лишь смотрел по сторонам. Совсем непонятно откуда взявшееся солнце било изо всех щелей и кололо глаза, заставляя щуриться и отводить взгляд. Возле нас было тихо, даже ребёнок, сидящий со своей мамой на соседней лавке и тщательно вылизывающий рожок с мороженым, говорил негромко. Старички, гуляющие медленным неторопливым шагом, о чём-то едва слышно рассуждали, охая и покряхтывая.       Прозвучал первый аккорд, такой тихий, но красивый и знакомый.       — Это что, «Случайная любовь»? — изумляюсь я, немного оживившись.       — Я как раз не мог вспомнить, что из моего репертуара так начинается, — улыбается Саша, — играть её я, конечно, не буду.       — Саш, — тяну я с притворной обидой.       — Даже не проси, — он начинает что-то наигрывать, смотря на меня.       — Какой же ты невыносимый! — цокаю я и смотрю на парня с недоумением. — Ты хоть раз делал что-нибудь не для себя? Мне нужно умолять тебя? Или что?       Я отвожу глаза от Саши и замечаю, что за нами внимательно наблюдает мальчик, стоящий в паре метров от лавки.       Ваш начал играть чуть тише, собираясь обратиться к ребёнку с каким-то вопросом, но мальчишка бросил нам в чехол золотую монетку и отошёл. Та тихо звякнула, ударившись о чёрную ткань, и подставила свою гладкую поверхность искриться на солнце.       — Видишь, Женя, какой хороший мальчик, — улыбается Саша, а у меня дыхание перехватывает ни с того ни с сего, — надеюсь, когда он вырастет, то не станет таким занудой, как ты, — Ваш легко тычет меня в худое плечо и начинает негромко смеяться.       Моё лицо озаряет совершенно непроизвольная ласковая улыбка, и я ещё долго не могу отвести глаз от лица Саши. А потом он вступает на припев, тихо напевая слова «Случайной любви», и я тысячу раз жалею, что повёл себя так глупо.       Если бы Саша не играл сейчас, то я взял бы его руку и приложил к груди, чтобы он почувствовал, как сильно заставляет одним своим присутствием колотиться моё сердце. Но я не делаю этого. Я хочу послушать музыку.       Возвращались мы уже под вечер, когда небо окрасилось в ярко-синий, а серебряный месяц поднялся достаточно высоко, цепляя на свои искрящиеся острые края тусклые звёзды. Саша нёс гитару, а я — огромное количество эмоций и чувств, буквально переполнявшее меня.       — Ты просто прекрасный, — фраза вырвалась сама собой, и я прикусил язык.       Мы поднимались по лестнице Сашиного общежития, шоркая ногами по ступеням и неохотно взбираясь всё выше.       — Если ты с таким настроем ко мне домой пришёл, то, наверное, это ничем хорошим не закончится, — отшутился Саша, вставив ключ в ржавую замочную скважину и повернув его там несколько раз.       Мы попали внутрь и расположились на диване в комнате. Постеров стало меньше, а книг — больше раза в полтора. Среди них и что-то невероятных размеров, с крупными выведенными буквами известных авторов, и тонкие потрёпанные «безымянные», названия которых я слышал впервые.       Кажется, я что-то спросил у Саши по этому поводу, а может и не спрашивал даже, только подумал, в любом случае ответа не дождался, в дверь постучали.       Парень пошёл открывать, а я, как совершенно не порядочный гость, развалился на весь диван и устроился поудобнее.       — Жень, у тебя есть карты? — появился Ваш с этим вопросом на пороге комнаты.       — Карты? — переспросил я. — Какие?       — Игральные, обычные карты.       — Нет, — нахмурился я, не понимая, к чему такой вопрос.       Входная дверь хлопнула, и парень вернулся ко мне.       — Подожди, — на какой-то момент я замер, — кто это был?       — Очень дешёвый фокусник-иллюзионист, — парировал Саша и уселся возле меня, — да соседка приходила, спрашивала, есть ли карты.       Я кивнул и, подвинувшись немного, чтобы Ваш мог пристроиться рядом, закрыл глаза.       Но понимание мысли, сказанной парнем, дошло только через несколько секунд.       — Серьёзно? Так у вас в общежитии карты занимают? — смеюсь я. — Извините, у вас не будет пары ложек «Дурака»? — меня смешит сама мысль о том, что подобное вообще может произойти.       — Не найдётся щепотки «Пасьянса»? — улыбается Саша.       Иногда я думаю, с кем бы мне было так же комфортно и хорошо, как с ним. И никогда не нахожу ответа. Вот никогда.       Утром мы не возвращаемся в нашу с Васей квартиру. Как не делаем этого и на следующий день. Мы валяемся в постели, занавешиваем все окна и прячем часы, чтобы не думать о времени, мешаем всё, что есть в холодильнике, в своих желудках и разбавляем это совершенно дурным количеством хорошей музыки, звучащей в ушах весь день напролёт. Мы робко держимся за руки, выкуривая одну пылающую сигарету на двоих, усевшись утром, вечером или днём на кухне, и оба не знаем, какой сейчас час и где находится весь окружающий нас мир.       Может, за окном прошёл ураган, и всё на свете снесло вихрем, а мы сидим, задвинув тяжёлые занавески, и не подозреваем, что остались вдвоём в этом огромном мире.       Наши отношения были чем-то неземным, некая синергия наслаждения обществом друг друга и безмерного желания постоянно быть вместе.       Мы собрали уже огромную коллекцию всяких разных зажигалок, лежащих в ящике, словно блестящие леденцы в жестяной коробке. Они такие бесполезные, но хотя бы это движет нашим желанием складывать в шкаф всё новые и новые разноцветные безделушки, в которых раньше полыхал огонь, а теперь — нет.       Мы выбираемся на улицу нескоро, и рассеянный приглушённый свет режет глаза, но мы смеёмся и дышим полной грудью, так, что наступает какое-то безумное опьянение. Мы бегаем туда-сюда по серым грязным улицам и смотрим вечером на искрящийся падающий снег, развалившись на лавочке во дворе. А потом в Сашиной квартире я засыпаю, свернувшись на полу и положив голову ему на колени, и всю ночь парень почти не двигается, чтобы не тревожить меня.       Через несколько дней я возобновляю процесс получения образования, и Саша сопровождает меня и по пути в институт, ворча и потирая слипающиеся глаза, и по дороге домой, держа в руках бумажный пакет с выпечкой и что-нибудь рассказывая об ужасной очереди или старушке в автобусе.       Я люблю бегать с парнем по территории института, прячась во всевозможных закутках и прижимаясь к стене, потому что тогда я могу обнимать Сашу и держать его за руку.       Никто в нашей компании не знал о нас, кроме Васи, но тот совершенно не собирался никому рассказывать, и это давало нам ещё немного времени. Времени на всё.       — Чёрт, — Саша резко отстранился от меня, и я вздрогнул испуганно, озираясь по сторонам.       В этот раз наше укрытие оказалось недостаточно незаметным для мирно курящих ребят из моей компании, и мы попались.       — Брось, они ничего не видели. Они не догадались, — негромко кинул я Саше, пока парни были ещё недостаточно близко, чтобы расслышать, и тот поджал губы.       Витька, смеющийся и весёлый как всегда, улыбался и глядел на нас во все свои любопытные блестящие глаза, а тонкая прядь чёрных волос сместилась на его лоб, выбиваясь из причёски. Антон — его правая рука — стоял поодаль, щурился, краснел, бросал короткие взгляды на Виталика, будто наблюдая за ним постоянно, хотя, я уверен, так и было. Марк, вновь пришедший непонятно зачем в институт, выплёвывал серые клубы дыма и пристально всматривался в моё лицо, словно пытаясь уловить хоть какую-нибудь выдающую меня эмоцию, но я был спокоен. И Вася. Уставший, довольный, по-доброму улыбающийся парень-который-знал, единственный человек на всём белом свете, который понял меня правильно.       Саша слегка коснулся моей руки, и я, снова вздрогнув, поднял на него глаза. Мне не суждено было рассмотреть его эмоции в этот миг, потому что парень поцеловал меня. Прячущий на людях в самую глубину своей души чувства, опускающий взгляд и стесняющийся прикосновений парень примкнул к моим разжатым горячим губам и поцеловал.       Моё дыхание перехватило, а в ушах резко застучала кровь, и руки пронзила какая-то непонятная боль, заставив застыть в неестественном положении на дрожащих плечах Саши. Если когда-то я говорил о волнах, Луне и прочей ерунде, то сейчас внутри прошёл не меньше, чем шторм с «Девятого вала» Айвазовского, сметая всё на своём пути могучими тяжёлыми волнами.       Я открыл глаза ещё через несколько секунд после поцелуя. Я боялся, и меня трясло.       — А теперь, думаешь, всё ещё не догадались? — смеётся Саша, держа меня за плечи.       Я оборачиваюсь к ребятам, и всё словно плывёт перед глазами яркими пятнами. Дышать трудно, но я чувствую руки парня на себе, и это приносит совершенно дурное успокоение. Мой взгляд выхватывает из общей картины золотые часы с толстым блестящим ремешком на запястье Витьки. Три часа дня и сорок пять минут. Стрелка миновала отметку «44», тем самым достигая свою цель, но нужное удовлетворение не настало. «45» — лишь малая часть того пути, что стрелке ещё предстоит преодолеть. А когда она наконец достигнет отметки «00», той самой желанной вершины… Круг пойдёт сначала.       И так и вертится она, достигая постепенно то одну, то другую цель, а затем вновь начинает заново.       Три часа сорок пять минут. Три часа сорок пять минут. Что это значит?       Тёмно-коричневая стрелка приветливо блеснула острым краем и, ни на миг не замирая, продолжила свой путь. Это значит, что у нас с Сашей ещё много времени. Мы всё успеем.