Бесполезность и пламя

      Наступил декабрь. Он словно подкрался откуда-то из-за спины, так неожиданно, словно стараясь напугать. И у него получилось. Резким потеплением, затяжными дождями и неясным комом в моём горле каждый раз, когда просыпаешься утром. От Саши вестей не было. Я чувствовал себя скорее виноватым, чем отвергнутым.       Постепенно организм вновь приспосабливается к требованиям, и кажется, будто всё медленно возвращается на круги своя. Но это далеко не так. Боль утихла и сменилась глухим притуплённым равнодушием ко всему, что не касается Саши.       Саша. «Мистер тёмное пальто». «Гениальный и неповторимый Александр Ваш». Пьяный Саша. Весёлый Саша. Саша, уходящий прочь и вырывающий кроваво-красный и ещё бьющийся орган из моей груди.       Одно упоминание о нём даёт импульс дрожи по тощему телу. Запах воспоминаний. Теперь я знал, какой это запах. Едкий и уничтожающий нервные клетки сильнее, чем тлеющая в руках горькая сигарета.       Институт шумит и живёт своей жизнью, это успокаивает и вводит в своеобразный транс. Мне нравится выходить на улицу и замечать, что она ещё не даёт зиме подступиться. Топит её редкий снег, высушивает асфальт, нагревает шершавые поверхности домов.       Вася выходит из здания первым. Солнце ещё не село, а потому небо приобрело нежный розовый оттенок. Полупрозрачные облака сгустились где-то у горизонта и осели на его тонкую фиолетовую линию.       Шакулин свернул за скрипящую желтоватую калитку, пока я, плетясь за ним, еле поймал закрывавшуюся дверь. Сухой асфальт приятно прошелестел под подошвой. Мы направились вперёд по шумной улице.       Вася завернул к какому-то автомату и купил нам холодного пенящегося лимонада, сверкающего в последних лучах солнца. Бесцветная бутылка искрилась, а потому жидкость была скорее не жёлтой, а золотой. Мы сделали первые глотки и смешно зажмурились оба, когда множество маленьких пузырьков кольнуло в горло. Как маленькие мальчики, ей-богу.       Потом свернули в какой-то двор, где никого не было, и Вася забрался на качель, а затем, толкнувшись ногой, то подлетал вверх, то прогибался немного ниже. Ему хотелось выплеснуть скопившуюся за день энергию. Он смеялся, потому что ему действительно было весело. Я стоял поодаль, улыбаясь и глотая газировку, и искренне недоумевал, как вообще так вышло, что мы подружились с этим несуразным существом.       Смех Шакулина режет уши, и я подхватываю каждый его внезапный порыв. Мне нравится видеть то, как преображается с улыбкой лицо парня, как он забавно прищуривается, когда смеётся, как поднимает брови. Я люблю наблюдать за ним и не чувствовать того, что было с Сашей. Не ощущать всего этого потока необъяснимых эмоций внутри.       Я никогда бы не смог влюбиться в Шакулина, потому что он был для меня на все сто процентов другом. В друзей не принято влюбляться. Теперь мне кажется, что я знаю, почему Саша отверг меня.       Но совершенно неясным остаётся то, что я никак не могу оставить его наконец в покое.       Давно не греющее солнце напоследок мелькнуло возле горизонта и спряталось за полупрозрачные облака и широкую рыжую стену кирпичного здания. Вечереет.

***

      «Дорогой дневник, у меня всё хорошо» — так бы написал я, если бы вёл дневник. И если бы всё было хорошо.       Саши нет уже больше месяца, я перестал считать дни. Появилось неясное чувство вины, а также какие-то красные пятна на коже, по заключению врача «из-за стресса», и из этого больше меня беспокоило первое.       Вася иногда бросает на меня странные удивлённые взгляды, но молчит по своей старой привычке, и от этого хочется рвать и метать. Неужели не видит он, как мне нужны разговоры сейчас, чтобы только заглушить поток угнетающих мыслей в голове? Но похоже, что нет.       Мы в спешке покидаем квартиру, спускаемся по лестнице, не произнося ни слова, открываем металлическую дверь, и она захлопывается, щёлкнув замком, а потом всё так же беззвучно шагаем по улице, только изредка перебрасываясь обрывками фраз. Меня такое общение не устраивает, а потому в институте я ношусь больше с Витькой, который, кажется, готов тараторить без умолку, а мне и на пользу — забивать голову чужими проблемами интереснее, чем рассматривать пустоту и винить себя во всём на свете.       — Ты мне нравишься, Жень, с тобой весело, — всё чаще и чаще произносит эту фразу Витька. И никому, кроме только самого Виталика, не известно, что за смысл в неё вложен. А, может, и ему-то самому не известно толком.       — Ты мне раньше так не говорил, — стараюсь произнести это, не придав большого значения словам, и отвожу взгляд на окно, поджав губы.       — А раньше тебе и без этого нормально было, — также беспечно отмахивается парень, — а сейчас вон, бледный весь, хмурый, закрытый. Да и Саша ещё уехал, — Витька косится на меня, и я вздрагиваю.       — А что до Саши-то? — изумляюсь, пожав плечами и потупив взгляд. — Уехал и уехал. Ты откуда знаешь?       Витя немного хмурит брови, болтает ногами, свесив их на тёмно-зелёную батарею.       — Видел, как ты из калитки выбегал, — наши глаза пересекаются в невидимой точке, и я замираю.       — В-видел? — спрашиваю как-то несмело, заикаясь.       Парень сначала серьёзно оглядывает меня, а затем как-то неестественно громко начинает смеяться.       — Ну да, видел, что такого-то? Ты весь съежился, как будто ты Сашу этого убил, не меньше, — Витька лохматит мои волосы и спрыгивает с подоконника. — Кстати что-то давно его не видно, подозрительно, — он вновь заливается звонким смехом, а я лишь коротко улыбаюсь уголками губ. Дурацкая шутка.       После занятий брожу с Васей по парку и глотаю горячий кофе из пластикового стаканчика, пока парень наворачивает круги возле широкой клумбы, что выглядит ещё более уныло, чем обычно, под этой грудой неподъемного снега. Вася хочет тренироваться и немного подтянуть свою физическую форму. Я ничего не хочу.       Чёрные деревья разбегаются тонкими ломаными ветками по серой плоскости неба, и выглядит это так, словно юный неумелый художник только взял в руки чёрную акварель и постоянно тычет мокрой кистью по разным углам серого листка, совершенно не думая о существовании оттенков. Всё смешивается, и образуется сплошная грязь, и обычно такой горе-художник бежит к своей маме и протягивает ей листок с уродливым серым пятном посередине, и мама эта говорит: «Молодец, сынок, очень красиво» и забирает рисунок. Говорит, что сохранит, а сама выбрасывает в тайне от ребёнка, не желая хранить в доме всякий хлам. Но наш живописец, видимо, сирота, и рисунок этот ещё бог знает когда и кто у него отберёт. А потому старадем мы, никчёмные люди, ничего не смыслящие в искусстве, в ожидании, когда ребёнок найдёт жёлтые, зелёные и голубые краски.       Попадаю подошвой прохудившегося ботинка прямо в лужу, и тут же носок промокает. Морщусь, негромко выругавшись, хотя мог бы хоть кричать во всё горло, в парке-то всё равно кроме нас с Васей никого нет. Шакулин мотает уже круг пятнадцатый, пока я лишь молча наблюдаю за ним, облокотившись о ледяную деревянную скамейку. Неприятно холодная ткань джинсов касается кожи, и мурашки быстро пробегают по ногам.       — Ты ещё долго, Вась? — проговариваю протяжно, выбрасываю стаканчик и жмурюсь от неприятного резкого удара светом по глазам.       — Минут десять, — коротко отмахивается Шакулин, сделав глубокий выдох, и я разочарованно поджимаю губы. Около минуты ещё жду, постукивая ботинком по земле от нечего делать, а потом отхожу от лавки.       — Я домой тогда пойду, — бросаю Васе, но вместо ответа получаю лишь сомнения в том, что слова до парня вообще дошли. Не повторяю и направляюсь в сторону грязной гипсовой арки у входа, хлюпая одним ботинком по мокрому асфальту.       Тучи сгущаются низко, и кажется, будто вот-вот они содрогнутся, и посыпется на землю множество маленьких капель-осколков. Но только негромкий гул и напряжение доносится до меня.       Грязь под ногами поскрипывает, шоркает, скользит, ботинки вязнут в ней и нет даже небольшой горки снега, чтобы хоть чуть-чуть от этой грязи избавиться. Проезжает машина и, даже не пожелав сбавить скорость, обливает меня потоком грязной воды. Прекрасно. Теперь мне ещё и до дрожи холодно.       Вася приходит домой через час. Он кашляет, скидывает пальто и удивляется, почему в доме стоит такой адский холод.       Я сижу на ледяной постели, укрывшись ничуть не греющим одеялом и с надеждой трогаю прохладную батарею. Отопление отключили, и причина мне неизвестна. Да и не всё ли равно?       Такое чувство, что медленно мне становится всё равно практически на каждую вещь, что меня окружает. Такими темпами я превращусь в угрюмое неуклюжее тело, что будет стремиться непонятно к чему и ничего не желать. Такая перспектива хоть и не радует, но огорчения особого не вызывает. Скорее безразличие.       Я падаю на бок, ещё сильнее поджимая ноги под себя в попытках согреться, но ничего по-прежнему не выходит.       Я так и уснул потом, дрожа от холода и сжавшись в углу ледяной постели. Но больше, чем белоснежная накрахмаленная простыня, больно задевающая кожу, холодила пропасть внутри, похожая на портал, в который постепенно засасывает всё то, что имело хоть малейшее для меня значение раньше; и я чувствую, хотя уже и не уверен, что это у меня всё ещё выходит хорошо, как постепенно пропадают из моей жизни теперь уже не имеющие никакого смысла вещи, и всё, что могу я видеть, имеет густой серый цвет. Цвет пустоты, наверное, потому что чёрный — слишком благородный для этого. Белый — светлый и имеющий стремление. А вот серый, словно нелепое случайное смешение двух противоположностей, — совершенная неопределённость и тоска. Тоска обычно по кому-то. А у меня тоска по прежней жизни. Хотя, скорее всего, мне это больше безразлично. Мне всё это безразлично.       «Ваш — он как птица, парящая над всем миром» — говорю я чужими словами, встав рано утром и взглянув в зеркало. Моя худощавая рука осторожно касается кожи, и я замечаю, что на руках красных пятен прибавилось.       Сегодня ветренно, и окна постоянно щёлкают под тихий свист метели. Метели ли? Что-то неопределённое, то ли снег, то ли дождь, то ли просто поток грязи да пыли. Ветер быстро замолкает, а затем вдруг вновь неожиданными порывами врезается в стекло. Какое-то время я чувствовал внутри отклики бури. Меня так же терзало, швыряло из стороны в сторону, подымало к небу и рассыпало по земле.       Может, для Саши я был своеобразным ветром, что нужен во время полёта? Или, может, я просто идиот, что разглядывает своё измученное тело в зеркале и размышляет о ветре? Склоняюсь ко второму.       За завтраком мне больше светит поговорить с чашкой остывшего кофе, чем с Васей, потому что тот сегодня особенно угрюм и закрыт. Он замотался в шарф и ест свой бутерброд в куртке, то и дело ворча про нереальный холод. Я молчу, хоть зубы и клацают, заставляя меня съеживаться и вжимать голову в плечи. Пальцы совсем не чувствуют поверхность еле тёплой кружки, мокрой клеёнки на столе, шершавой стены, о которую приходится опираться, одеваясь, чтобы не упасть и не валяться на полу, говоря, что вставание не имеет смысла, и что есть намерение лежать весь день.       Вася читает газету. Зачем он постоянно это делает — не знает никто, и даже он не знает. Но просто почта приходит, а Шакулин её забирает. Может, ему нравятся шуршащие серые страницы, оставляющие тёмные отпечатки на пальцах, может, нравятся новости, в которых нет практически ни слова правды. Я не спрашивал. Да и что с него взять-то, с Васьки, из него и слова не вытянешь.       Закрыв насквозь промёрзшую квартиру на замок, мы спускаемся вниз, затем выходим из здания. На улице как всегда ветренно и сыро, а пахнет весной. В середине декабря.       Институт резко увеличивает влияние апатии на тело, и постепенно клонит в сон. Иногда я думаю, что если бы мне дали выбрать, куда поехать отдыхать прямо сейчас, то я бы ткнул пальцем в табличку с городами, не глядя на неё совершенно, и вырвался бы отсюда хоть куда-нибудь.       — Тебе чай или кофе взять? — спрашивает Витька, топчась у автомата.       — Мне всё равно, — отвечаю, пустым взглядом упираясь в жёлтую стену. Всё равно.       Всё равно на то, что моя жизнь больше похожа на тонкую линию остановившегося биения сердца на кардиомониторе. Всё равно на то, что уже около месяца я не чувствую ни вкусов, ни запахов, ни хоть каких-нибудь ощущений, смотря на людей вокруг. Нет симпатичных, нет интересных, нет отталкивающих. Лишь копии друг друга. Я больше не могу запоминать лица. Все смешались.       Мне нравится вырываться из института под вечер, когда улицы постепенно наполняются людьми. «Вась, я сегодня один домой пойду» — обычно эту фразу бросаю я Шакулину, и тот понимающе кивает головой.       Тогда, наконец оставшись в одиночестве, я ныряю в какой-нибудь сырой закоулок, пропитанный промозглым застоявшимся воздухом, и наслаждаюсь негромким унылым потрескиванием электрических щитков, крышки которых переполняют старые посеревшие наклейки. Особенно забавно встречать короткие надписи «яркость» или «выделяйся» на изуродованных выцветших стикерах. Рано или поздно сворачиваю на улицу вновь.       Я люблю бродить по скверу вечером, ведь здесь совсем тихо.       Деревья-великаны почти скрывают тёмное тяжёлое вечернее небо, заслоняя его своими широкими голыми ветвями. Тут сыро и уныло, так же, как и везде сейчас.       Возле набережной ещё чуть более прохладно, и влажный воздух попадает в лёгкие через сухое горло. Я касаюсь мраморного ограждения, провожу по нему ледяной рукой и с тоской смотрю куда-то вниз.       Ледяные чёрные волны бушуют, ударяясь о камень, подымаясь вверх, словно с мольбой вздымая свои пенящиеся бугры к небу, а потом с протяжным стоном падают навзничь.       Я на секунду наклоняюсь чуть ниже, и создаётся ощущение свободного падения в эту ледянящую бездну, отчего я только передёргиваю плечами и отслоняюсь от мраморной ограды.       Домой я шёл как всегда молча. Возле здания магазина «Смех» мне под ноги прилетел «корсар» откуда-то из подворотни, и от громкого резкого щелчка под ногами я подскочил на месте и едва удержался на ногах. Из-за угла послышался приглушённый ребячий хохот, и я, словно старый дед, крикнул им вслед пару ругательств, поворчал себе под нос и поковылял дальше.       От испуга сердце колотилось очень быстро, но никаких эмоций лицо не показало. Видимо, мой психологический возраст перевалил за шестьдесят.       Довольно приятно было дрожащей рукой прикладывать ключи к домофону и понимать, что ты наконец-то дома.       Сырой подъезд и вечно пустой почтовый ящик, дверца которого единственная из всего здания выломана и давным-давно согнута в другую сторону. Воровать-то всё равно нечего.       Только газеты, но их Вася всегда забирает, кажется, сразу после появления в доме. Частенько утром можно наблюдать картину ровно разложенных по ящикам ярких газет, торчащих из каждого, кроме, конечно, изуродованного кривого сорок первого.       Я поднимаюсь по лестнице и дохожу наконец до нужного этажа.       Распахиваю, а затем аккуратно прикрываю дверь, чтобы пожилая соседка вновь не жаловалась на «постоянный шум из вашей квартиры», оглядываю своё серое лицо в зеркале прихожей. Из кухни доносится голос Васи, что-то кому-то рассказывающий, я даже не поднимаю глаза.       — И я бы мог сказать, что тогда чувствовал себя вполне нормально, но это не так, — усмехается Шакулин, и воцаряется молчание.       — Вроде кто-то пришёл, — раздаётся негромкое хриплое высказывание, и я ловлю себя на мысли, что не хочу знакомиться с новым Васиным другом.       Грязные мокрые шнурки на потёртых ботинках никак не хотели развязываться, и я просто надавил пяткой одного на другой, и нога с трудом выскользнула. В полусогнутом состоянии расстёгиваю куртку и выгибаю тощую спину, чтобы повесить на крючок, но замираю.       — Ну здравствуй, Жень.       Мои глаза испуганно начинают бегать по знакомому лицу. Ничуть не изменился. Ни капли.       Парень стоит, оперевшись о стену, и на него падает рассеянный жёлто-оранжевый свет с кухни, где сидит наблюдающий за этой встречей Шакулин.       Мои ноги слабеют, и я едва держусь, глаза широко распахнуты, а сердце стучит с каждым ударом всё сильней, всё больнее дрожа где-то под рёбрами.       Я несколько раз открываю рот, чтобы произнести хоть слово, но горло словно вяжет и кажется, будто я разучился говорить навсегда. Парень подходит ко мне немного ближе, спокойно рассматривая моё лицо. Меня бросает в дрожь, но я силюсь наконец оторваться от стены и рывком бросаюсь Саше в объятия.       Его горячие крепкие руки обвивают мою спину сзади и прижимают сильнее к себе, подбородок осторожно касается плеча. Я чувствую, что Ваш всё так же пахнет и слегка задеваю его шею кончиком носа, но парень даже не замечает. Меня трясёт и я сжимаю дрожащими ледяными пальцами ткань тёмной футболки.       Из горла по-прежнему не вылетает ни слова, потому что, наверное, никому из нас не нужны слова.       Мои холодные тонкие руки так крепко сцеплены на шее парня, что он едва ли может дышать, но не подаёт виду и прижимается щекой к моему плечу.       Вася осторожно обходит нас и беззвучно проскальзывает в дверь из квартиры, оставляя меня наедине с Сашей. Только тихий стук маятника на кухне нарушает гробовую тишину.       Дыхания замершего парня я почти не слышу.       На кухне раздаётся негромкая возня, и я понимаю, что это давно не издающая ни звука кукушка вновь проезжает круг, вылезая из часов, а значит, что пробило десять.       На секунду я приоткрываю глаза, чтобы посмотреть, не исчез ли Саша, словно иллюзия на балу у Золушки, с наступлением нового часа, но нет, он всё ещё реальный, такой близкий и невероятно спокойный. Всё так же прижимает моё тощее тело к себе, всё так же чувствую я прикосновение его ключиц, шеи, широких плеч, на которых так удобно моим ещё дрожащим рукам.       Я нежнее прильнул к парню, негромко выдохнув воздух, и ощутил лёгкое трепетание сердца.       Между пустотой внутри и человеком, с которым у меня всё пойдёт под откос, я выбрал человека.