Рождественское Желание

      Новый год надвигался неотвратимо, дом на площади Гриммо закрутило в постоянных встречах, шутках и мелких стычках. Гермиона жила здесь с самого Рождества и уже вполне примирилась с тем, что Гарри и Сириус скинули на неё обязанности по развлечению гостей. Один встрёпанным воробьём бегал по дому, устраивая какие-то шалости, или надолго скрывался на заднем дворе, а второй при каждом удобном и неудобном случае посвящал всего себя Джинни.        Вечером тридцатого декабря, спускаясь с твёрдым намерением выйти на прогулку и проветриться, у подножия лестницы Гермиона обнаружила Сириуса, который выворачивал с той стороны, где находилась дверь на задний двор. Это, и то, что он по обыкновению вытирал лицо очередной белой футболкой, легко навело Гермиону на мысль о том, что он занимался своим любимым делом.       – Шаманил? – спросила она.       Сириус кивнул и остановился на нижней ступеньке, оглядывая девушку. Потом коротко прищурился.       – Сбегаешь? – усмехнулся он.       – Всего лишь иду на прогулку.       Сириус качнулся с пяток на носки и ещё раз кивнул.       – Тогда подожди меня, – он стал подниматься, перемахивая две ступеньки разом. – Я быстро.       Гермиона не смогла возразить - Сириус в считанные секунды оказался на втором этаже и скрылся в ванной комнате. Откровенно говоря, Гермионе не хотелось возражать. За прошедшее с Рождества время она успела привыкнуть к ворочающемуся в груди монстру и приучалась теперь получать от общения с Сириусом такое же удовольствие, как и прежде, до того, как её сердце обезумело. Получалось не слишком хорошо, но Гермиона не привыкла отступать.       Сириус обернулся довольно быстро, и они вместе вышли в снежный пушистый вечер. Небо было обложено седыми снежными тучами, целые комья снежинок часто падали на белоснежную мостовую.       Они пересекли площадь и неторопливо направились в сторону центра. На улицах было на удивление тихо, словно люди затаились, готовясь к завтрашнему празднику. Воздух был влажный от снега, и Гермиона часто смаргивала снежинки с ресниц. Оба молчали всю дорогу, но это не тревожило - напротив, казалось, их окутал полог согласия и покоя, так что Гермиона и Сириус просто наслаждались вечером.       Они вышли на набережную и подошли к ограждению. Здесь фонари стояли редко, но снег выбелил всё вокруг, так, что сам практически стал источником света. Темза тяжело ворочала серые холодные волны, а на противоположной стороне золотились в подсветке Дом парламента и Биг Бен, словно другой мир.       Они остановились, облокачиваясь на железную ограду, бесцельно наблюдая за огнями большого города и медленно танцующими снежинками в воздухе, которые то поднимались, то клонились вниз безо всякой видимой системы. Сириус потряс головой, стряхивая с себя маленький сугроб, и улыбнулся Гермионе, когда она обернулась на это движение. Он тоже сегодня был тихий и смотрел не как всегда, а внимательно, словно задумчиво, и чем-то этот пронизывающий взгляд напоминал тот, что был у него в Рождество.       – Давай сбежим, – предложил он.       Гермиона, даже не задумавшись, в ответ кивнула. Она должна была спросить, что он имеет в виду и куда собирается, но не стала. Потому что это было бесполезно, она всё равно согласится.       Сириус шагнул к ней, обнимая за талию, и тут же аппарировал. Мгновения - и они в том же объятии оказались совсем в другом месте, незнакомом Гермионе. Сириус тут же задрал голову вверх.       – Смотри.       В его голосе слышалась улыбка, и Гермиона невольно тоже улыбнулась, восторженно подняв голову к небу. Очевидно, они были далеко от Лондона, да и от любого населённого пункта, потому что небо было безбрежно-чистым, чёрным, усыпанным яркими звёздами, каких никогда не увидишь при свете электричества. Прямо над ними висела фигура Ориона, и возле него - созвездие Большого Пса. Гермионе показалось, что тот Сириус, что на небе, подмигнул ей.       – Где мы?       – В Йоркшире, – тот Сириус, который человек, опустил голову. – А сзади тебя дом дяди Альфарда.       Гермиона развернулась и почувствовала, что Сириус только теперь убрал руки с её талии, но так и не отошёл. Она усилием отбросила мысли об этом и стала рассматривать небольшой двухэтажный дом с высоким крылечком.       – Пойдём, – Сириус подхватил её под локоть и пояснил. – Осторожно, снега полно.       Сугробы действительно были высокими и рыхлыми, Гермиона быстро завязла бы, если бы Сириус не поддерживал её. Они поднялись на крыльцо, и Блэк раскрыл дверь взмахом палочки, пропуская девушку вперёд. Она отряхнула ноги и вошла, осматриваясь и наблюдая, как постепенно, повинуясь взмахам палочки, загорается повсюду свет и занимается огонь в камине.       – Значит, здесь ты жил после своего эпохального побега, – Гермиона прошла вглубь комнаты, с интересом рассматривая простой интерьер, заполненный самыми необычными сувенирами и заставленный монументальной кожаной мебелью. – Здесь уютно, – она ещё раз окинула взглядом комнату и задумалась. Дом правда был уютным и совсем не выглядел брошенным. – Ты здесь бываешь, верно?       Одна только мысль о том, зачем взрослому мужчине может пригодиться отдельный дом, повергла её в смущение и раздражение. Она обернулась к Сириусу, боясь найти подтверждение этой догадке, но тут же остыла. Лицо у Блэка приобрело задумчивое и немного печальное выражение, этот дом слишком много для него значил, чтобы использовать его как проходной двор.       – Бываю, – кивнул он, снимая куртку и бросая на кресло, в то время как сам сел на диван и сделал приглашающий жест рукой. – Когда хочется побыть одному, лучше места не найти.       Гермиона расстегнула пальто и тоже сняла - дом удивительно быстро прогрелся. Кресло мягко спружинило под ней, и Гермиона с удовольствием поёрзала, устраиваясь удобнее. На столе она обнаружила две книги, те, что Сириус взял в её квартире, и ещё разрозненные пергаменты.       – Что это? Альфард писал стихи? – она присмотрелась и тут же удивлённо округлила глаза. – Это твой почерк. Значит это песня, да?       Сириус рассмеялся и передал ей один из пергаментов.       – На шедевр не тянет, но я пытался.       Гермиона пробежала текст глазами и улыбнулась, мимолётно представляя Сириуса в муках творчества. Стихи у него выходили ладными, чтобы он ни говорил. В углу обнаружилась и гитара, которую Гермиона прежде не заметила.       – Сколько у тебя гитар? Они раскиданы повсюду, на случай внезапного приступа вдохновения?       – Те, которые я расколотил, тоже считать? – хохотнул Сириус.       – Ты колотишь гитары? – удивилась Гермиона. – Что они тебе сделали?       – Ну, всякое бывало, – уклончиво ответил Сириус. – Исполнить тебе этот нешедевр? – он кивнул на пергамент в её руке.       – Думала, уже не предложишь, – усмехнулась Гермиона, протягивая ему лист. – Конечно, исполнить. Ты всё ещё должен мне приватный концерт за испачканный нос.       Сириус закатил глаза, доставая гитару и устраиваясь поудобнее.       – Я должен тебе за что-то посерьёзнее, а ты всё про нос.       Гермиона не стала препираться, сосредоточив внимание на том, как Сириус укладывает гитару на бок, обхватывает с одной стороны широкой ладонью и подкручивает один из колков. Его сосредоточенная увлечённость смазывала вид плохого мальчика и открывала взрослого, настоящего Сириуса - полного энергии, чувств, упрямого, взбалмошного, верного, честного и открытого. Не хорошего и не плохого, но настоящего.       Сириус коснулся струн, посылая дрожащие переливы звука прямо Гермионе в позвоночник, от чего ей показалось, что внутри у неё всё остановилось. На простую мелодию лёг его негромкий низкий голос, чуть хриплый, но приятный до дрожи, тёплый, как тёплым был сам Сириус, когда спал у неё на коленях. Он взглянул на девушку из-под падающих на лоб тёмных прядей, и Гермиона перевела взгляд с его пальцев на лицо, гораздо более спокойное, чем всегда, вдохновлённое и посветлевшее. Только серые глаза, как ей казалось, потемнели, обрели оттенок не стали, а снеговых туч над Лондоном.       И впервые Гермионе не было неловко смотреть ему в глаза - в них словно обнажилась вся его душа, выходя на поверхность с такой откровенностью, какой Гермиона никогда не встречала. И впервые ей не было неловко от осознания, что на её лице, наверняка, тоже яснее ясного выражено всё её смятение, и по её виду Сириус может понять о ней больше, чем она понимает сама. Она чувствовала, что что-то происходит, но не понимала, что, знала только, что это нечто сильнее неё, и не пыталась бороться.       Сириус продолжал играть, и песни сменяли одна другую. В этом не было привычного Гермионе хвастовства, этим Сириус делился с ней какой-то частью себя, не пытаясь что-то доказать или кого-то впечатлить. Он делился тем, что приносило удовольствие и покой ему самому, делился тайной частью себя.       Когда Сириус закончил играть, они молчали ещё какое-то время, и в воздухе водяной взвесью качалось нечто невысказанное. Гермиона прерывисто вздохнула и почувствовала, как картинка перед глазами смазывается, да и весь мир куда-то исчезает, оставляя существовать только этот коттедж среди снега и звёзд.       – Надеюсь, это не из-за моей игры, – усмехнулся Сириус.       – Нет, прости, – Гермиона поспешно стёрла выступившие слезинки и улыбнулась. – Просто концерт удался, я расчувствовалась.       Сириус отложил гитару и встал, отвешивая картинный поклон. Потом протянул ей руку, и Гермиона взялась за неё, тоже вставая. Не разнимая их ладоней Сириус повёл девушку в другую комнату.       – Покажу тебе коллекцию Альфарда. Он объездил полмира и отовсюду тащил что-нибудь.       В просторной комнате была оборудована библиотека, и здесь же на многочисленных стеллажах и в витринах хранилось целое богатство: какие-то искусно сделанные клинки самых причудливых форм, минералы, статуэтки, картины и вазы. Гермиона замерла на пороге, и Сириус с плутоватой ухмылкой склонился к ней.       – Да будет тебе известно, что ты единственная, кого я сюда пустил. Оцени моё гостеприимство.       Гермиона восторженно осматривалась и медленно пошла вдоль витрин. Сириус пошёл за ней.       – Прямо первая-первая? – недоверчиво переспросила она.       – Джим был в доме, но в библиотеку, даже такую, его затащить было ещё труднее, чем Гарри, – Сириус протянул руку над плечом Гермионы, указывая на лежащий в бархате сверкающий рог единорога. – Вот за это дядя чуть не схлопотал Аваду.       – Вы были родственные души, – улыбнулась Гермиона, рассматривая трофей и затем поворачиваясь к высокой вазе ей до плеча, искусно расписанной. – Он бывал в Японии?       – А то, – Сириус ностальгически хмыкнул и безо всякого пиетета постучал по вазе костяшками пальцев. – Какой-то там лохматый век. Когда он её привёз, мы с Регом в очередной раз затеяли баталию и чуть не расколотили этот шедевр. К счастью, мы так испугались, что у нас случился выброс, и мы удержали её в паре дюймов от пола.       Гермиона улыбнулась. В голосе Сириуса было столько светлой печали и любви к дяде и брату, что ей захотелось его приласкать. Впрочем, Сириус, кажется, не собирался убиваться грустью, не жалел о прошедшем.       – А что это за карта? – перевела тему Гермиона, подходя к карте, выполненной на холсте и сплошь уставленной булавками. – Неужели он везде был?       – Именно, – Сириус подошёл вслед за ней, склоняясь над столом. – Переживал, что не объехал весь Китай, – он постучал указательным пальцем по соответствующему участку, – и Африку, – он перенёс руку в противоположный конец карты, накрывая южную оконечность Бразилии. – Потом заразился тут какой-то гадостью, но успел вернуться в Англию.       Гермиона покачала головой, даже не пытаясь подсчитать количество булавок и стараясь хотя бы отдалённо представить, сколько нужно смелости и упорства, чтобы посетить столько мест. Она в свою очередь коснулась пальцем побережья Австралии.       – Мои родители живут в Брисбене, – она усмехнулась и коротко взглянула на Сириуса. – Я тоже вроде как из дома сбежала. Правда, я ещё и стёрла родителям память. А потом вернула, – она зачем-то постучала ногтем по карте там, где должен был находиться Брисбен. – Даже не знаю, что было худшим поступком - забрать у них память или вернуть.       – Они простят тебя, – после краткого молчания убеждённо сказал Сириус. – Они должны понять, что ты сделала это для них.       – Не знаю, – Гермиона передёрнула плечами и отошла на шаг от стола с картой. – Они, может быть, и понимают, но простить не могут. Так что я довольствуюсь тем, что они хотя бы живы. И теперь у них новая жизнь.       Сириус помедлил с ответом, глядя на неё, потом мягко улыбнулся и вдруг поднял руку, касаясь костяшками пальцев её щеки. Гермиона замерла и кровь снова бросилась ей в лицо, так, что Сириус наверняка и видел, и чувствовал это пальцами.       – У нас у всех новая жизнь теперь, детка.       – Я не детка, – вздохнула Гермиона.       – Я знаю.       Она слабо улыбнулась и почувствовала, как шевельнулись его пальцы на щеке. Так странно и тягуче-приятно было стоять вот так, открыто смотреть ему в лицо, чувствовать себя причастной к потаённым глубинам его души, ощущать долгое прикосновение. Но опасно. Она всего на миг прикрыла глаза, разрывая зрительный контакт и глубоко вздохнула. Затем повернула голову, разрывая и тактильный контакт, возвращаясь к осмотру.       Что-то происходило в этом доме, что-то, чему она желала бы дать название, но не находила подходящих слов. Ей хотелось бы, чтобы это было то, на что она в глубине души наивно надеялась, но она не могла думать об этом, потому что если эти мысли пустят корни, то убьют её.       Они остановились возле полки с фотографиями, и Сириус назвал присутствующих на изображениях, рассказывая о некоторых забавные истории. В который уже раз Гермиона удивилась прихотям судьбы - когда-то многочисленная семья сократилась до одного мужчины, возвращённого с того света, и двух замужних женщин. На одной из фотографий Сириус и Регулус в парадных костюмчиках позировали со всей важностью дошколят, а за их спинами стояли гордые родители, потрясающей красоты пара. Трудно было поверить, что всё это осыпалось битым стеклом и кануло в небытие. Что же, хорошо, что хотя бы один из них сейчас был цел и невредим.       Они вернулись в переднюю комнату и оделись. Когда они вышли на крыльцо, безбрежная ночь совсем сгустилась, занимая, казалось, не только небо, но и всё окружающее пространство. Гермиона вглядывалась в знакомые созвездия, пока Сириус запирал дом, и помедлила ещё пару минут после. Блэк её не торопил, он, кажется, тоже всматривался в звёздное небо, приветствуя звезду, что дала ему имя.       – Готова?       Гермиона кивнула, переводя взгляд на Сириуса, и когда он шагнул к ней, обнимая, ей почудился отблеск в его глазах, не менее яркий, чем свет его звезды. Они аппарировали прямо на площадь, и тут же на них начал падать снег, всё ещё правящий в Лондоне.       Они медленно пошли к дому, и Гермиона выставила вперёд ладонь, подхватывая снежинки, особенно видные на чёрной коже перчаток. Снежинки падали, одна за одной, словно спешили окончить свой полёт, и когда Гермиона стряхнула их с ладони на камни крыльца, они осыпались длинным потоком, уже не танцуя.       Гермиона и Сириус вошли в притихший дом - похоже, все уже легли спать - и осторожно поднялись, стараясь ступать так, чтобы ступени не скрипели. На втором этаже Гермиона придержала Сириуса за локоть.       – Спасибо.       Спасибо за доверие, спасибо за побег, спасибо за звёзды над головой, спасибо за звуки гитары и тёплые песни. Она не знала, как лучше выразить то, что копилось на душе весь вечер, но Сириус, похоже, и так её понял. Он не стал отвечать извечным «обращайся», а вместо этого снова коснулся её лица, на этот раз всей ладонью.       – Спокойной ночи? – неуверенно сказала девушка, в конец смутившись.       Сириус покачал головой и поднял лицо вверх. Гермиона последовала его примеру, и сердце её остановилось, через долгий миг забившись, как сумасшедшее. На потолке вырастала омела, выбрасывая во все стороны листья и вывешивая ягоды.       – Даже высшие силы считают, что хватит тебе от меня бегать.       Сириус говорил тихо, и хрипотца в голосе обозначилась сильнее, посылая россыпь мурашек по всему телу девушки. Он опустил лицо, оказываясь вдруг совсем близко, и Гермиона почувствовала его дыхание на лице, а на талии - его руку. Ей казалось, что прямо сейчас она может упасть в обморок, и это, с одной стороны, было спасением, а с другой, бездарной потерей единственного шанса на несколько мгновений счастья.       – Я не… – она задохнулась. – И это не высшие силы, это омела.       – А выглядит, как высшие силы.       Гермиона инстинктивно упёрлась ему в грудь, когда Сириус склонился ниже, бескомпромиссно накрывая её губы своими, но тут же её руки безвольно скользнули выше, по его плечам, обвиваясь вокруг шеи, когда Сириус всем телом закрыл её, прижимая к себе так, что она, кажется, могла в нём раствориться. Это было чем угодно, только не простым поцелуем для омелы. Сириус пил её, доставая до самого дна души, и Гермионе казалось, что она куда-то падает и взлетает, она сама прижимала Сириуса ближе, отвечая со всем нерастраченным жаром, позабыв обо всех обещаниях. Все её попытки убедить саму себя в чём-либо, что-либо себе запретить благополучно осыпались трухой, потому что она видела взгляд Сириуса перед поцелуем, чувствовала Сириуса всем нутром сейчас и, наконец, начала понимать, что что-то происходило этим вечером с ними обоими, что-то, что чувствовал и Сириус тоже.       Когда Сириус, наконец, отстранился, Гермиона чуть не упала на подгибающихся ногах. Она подняла тяжёлые веки и встретилась с таким горящим взглядом, что позабыла собственное имя. Ей казалось, что Сириус может испепелить её вот так вот, просто глядя на неё, но в этот момент ей даже такой исход казался подходящим. Она с трудом сделала вдох, и воздух, пахнувший их взбаламученными эмоциями, обжёг лёгкие.       Сириус тоже сделал шумный вздох и сжал руку у неё на затылке.       – Не могу без тебя, – выпалил он на выдохе. – Ты мне нужна.       Что? Гермионе казалось, она ослышалась, да и не мудрено - кровь текла с шумом водопада, а сердце колотилось между ушей. Он не мог этого сказать. Не мог. Это неправда.       – Неправда, – прошептала она, отчаянно надеясь на то, что он её переубедит.       – Неправда? – рыкнул Сириус, притягивая её ближе и глядя так, что у неё внутри всё в очередной раз переворачивалось. – Это неправда?       Он снова поцеловал её, да так, что Гермиона совсем потерялась в пространстве. Он сминал её, целовал её властно, так, словно имел на неё все права, обжигающе, так, словно он её сейчас укусит, и прижимал к себе так, словно без неё мог снова свалиться за Завесу. Он целовал её так, что Гермиона поняла - всё правда, до последнего удара сердца правда.       Тысячи мыслей пронеслись у неё в голове, и ни одна не задержалась достаточно, чтобы оформиться во что-то стоящее. И верх, наконец, взяло сердце Гермионы, изгнав из души все страхи и сомнения, толкая на грудь Сириусу, заставляя отстраниться от него только для того, чтобы неловко подтолкнуть в сторону его спальни.       Гори всё синим пламенем. На душе у Гермионы была такая буря, что, казалось, вырвись она - и сметёт всё на свете.       В комнате Сириуса было темно, но им не нужно было видеть, им нужно было чувствовать. Они раздели друг друга, побросав все вещи, и Сириус завалил Гермиону на постель, едва сдвинув одеяло. Они ласкали друг друга, как два языка пламени, и ни один даже не задумался над тем, что и как они делают. Они отдались самому древнему, самому прекрасному и естественному инстинкту, соединяясь в едином порыве, чтобы быть так близко, как только могут два живых существа.       Гермиона даже не успела испугаться, когда он накрыл её своим большим и горячим телом, только выгнулась дугой, когда он вошёл, ненадолго останавливая его, привыкая. Она обвилась вокруг Сириуса руками и ногами, подлаживаясь под него, раскрываясь шире, чувствуя, как сердце разгоняет по жилам чистый восторг. Сириус двигался размеренно, широко, поглощая её полностью, завладевая всем, что у неё было. И Гермиона принимала его всем своим существом, теряя ненужное понимание того, где кончается она и начинается он.       Одной рукой он ласкал её чувствительное местечко между ног, и Гермиона уплывала, сгорала в незнакомых сладких ощущениях, которые копились внизу живота, чтобы высвободиться взрывом, послать по всему телу крупную дрожь. Гермиона вскрикнула, а когда Сириус кончил прямо в неё и двинулся ещё несколько раз, замирая на ней, не размыкая объятий, на Гермиону рухнуло понимание - он всегда будет её бурей.       Она могла даже не пытаться бороться со своими чувствами, он всегда был её бурей, с тех самых пор, как объявился в её жизни много лет назад.

***

      Утром окна в комнате тихо серебрились сизым, обмётанные сверкающим снегом, вспыхивающим под солнечными лучами. Когда Гермиона открыла глаза, мысли, вопреки всякому обыкновению, не спешили подняться мутноватой волной - на этот раз в голове царила кристальная тишина. Чудовище в груди не драло изнутри когтями, требуя выпустить его - оно, похоже, и так нашло путь наружу.       От вчерашней бури Гермионе остались разрушенные укрепления вокруг её сердца, размётанные по сторонам обещания и решения, да сизый туман оседающей горечи. Сожаления не было, она приняла свой выбор, смирилась с ним и, кажется, отдала Сириусу нечто большее, чем первую кровь. И сожаления не было.       Она понятия не имела, что будет делать дальше, но знала одно - склеивать себя из осколков она не будет, потому что не из чего. Потому что буря, однажды поселившись в районе солнечного сплетения, никогда оттуда не уйдёт, и Гермиона ни за что её оттуда не изгонит.       Бледное, как тусклое серебро, утро билось в окна, и Гермиона попыталась хотя бы осознать себя в пространстве. Она пошевелилась, и Сириус только крепче перехватил её рукой поперёк талии, притискивая спиной ближе к своей груди, прижимая ногой её ноги. Сириус был повсюду: позади неё, накрывал рукой всё спереди, дышал куда-то в волосы, а его запах забирался через ноздри в её мозг. Сириус крепко держал в руках её сердце, так, что Гермиона ясно понимала только одно - он везде, а она где-то внутри него.       – Сбегаешь?       Если только возможно, его голос среди седого утра прозвучал ещё глуше и ниже, чем обычно. Ленивое тепло его тела напомнило ей о Бродяге, лежавшем у неё на коленях.       Сбегала ли она? Сбежала бы она, даже если бы у неё была малейшая возможность? У неё не было ни малейшего желания, она была как примагниченная и не готова была уйти до тех пор, пока у неё оставалась хоть крохотная возможность быть рядом.       В голове всплыли вчерашние слова Сириуса о том, что он без неё не может, что она нужна ему. Ей хотелось верить, что это правда, потому что она без него не может физически - сгорит, рассыплется в мельчайший серый пепел и исчезнет среди собственной бушующей бури.       – Нет, – прошептала она, вдыхая воздух комнаты, пахнущий вчерашний ночью. – Я здесь.       – Хорошо.       Он пошевелился, так что Гермиона остро ощутила снова, какая она маленькая по сравнению с ним. Рука Сириуса тепло и жадно огладила её живот и скользнула ниже, туда, где между бёдер Гермионы ещё оставались следы вчерашнего. Она сдавленно охнула, сжалась и тут же развела ноги, подчиняясь. Лопатками она чувствовала, как ходит грудь Сириуса, а по щеке покатилось его дыхание.       Она закрыла глаза, ощущая, как между ног под осторожными движениями копится тепло и влага, а низ живота тянет - не то от вчерашней боли, не то от нового возбуждения. Она понятия не имела, что делает, и только знала - это правильно, без этого она сгорит и станет серым пеплом.       – Ты за меня выйдешь, – он коснулся губами раковины уха, поцеловал висок. – Потому что я без тебя не могу. И ты без меня тоже.       Мерлин, она умрёт раньше - он убьёт её словами. Как ей хотелось снова заявить, что это неправда.       – Ты ещё не до конца проснулся, да?       Она потеряла все слова, когда он разом толкнулся пальцами внутрь, заполняя всё, вызывая мимолётную вспышку боли. И тут же развернул её на спину, нависая сверху. Она потеряла все мысли, когда встретилась с горящим плавлеными звёздами взглядом серых, как буря, глаз.       – Думаешь? – голос больше походил на рык, и Гермиона лишилась последних остатков дыхания. – Я уже потерял Мордред знает сколько времени и не собираюсь терять ещё хоть сколько-то, плевал я на приличия.       Она отказывалась понимать. Сириус двинул пальцы глубже, и ей показалось, что он сейчас выдавит ей сердце. Мерлин. Она должна была сказать что-то о том, что она ему не пара, что ничего от него не требует, что он не должен изображать из себя честного человека и жениться на ней после ночи. Она должна была сказать, что просто пытается не сдохнуть без него. Но она вся стала одним огромным клокочущим сердцем и не могла вообще ничего, кроме как чувствовать и желать его.       – Ты выйдешь за меня, – он коротко коснулся её губ своими. Это было чем угодно, только не предложением, не вопросом. – Ты уже моя.       Его. Гермиона потянулась к нему, обвиваясь вокруг, теряя последние остатки человечности, обращаясь в горящее чувство, и Сириус вынул пальцы, опёрся обеими руками возле её головы, вошёл одним движением до конца. Ох, она была его.       Они двигались одним порывом, одним дыханием. Соединились накрепко, выпивая друг друга, растворяясь и собираясь снова, подхваченные бурей, которая сметала всё вокруг и оставляла только их. Каких-то новых их, в которых не существовало отдельно Гермионы и Сириуса.       Сириус был в ней, на ней, и, чувствуя, как он изливается в неё, Гермиона окончательно признала его власть над всем в ней. Она принадлежала безраздельно и отдавала всё. Иначе - пепел.       Сириус долго целовал её, жадно, с чувством безбрежного собственничества, и долго не выходил из неё, так, что Гермионе казалось, она вся пропиталась им. И когда он выскользнул из-под одеяла одним широким движением, она потянулась за ним, ощутив гулкую пустоту.       Голова кружилась, и Гермиона почти позабыла обо всех словах, что были сказаны. Она села в постели, прижимая к груди одеяло, ощущая горячую подсыхающую влагу внутри и на бёдрах, глядя, как Сириус подходит к письменному столу и в неверном свете из окна отыскивает что-то.       Он развернулся, прокручивая в пальцах маленькую коробку и ловким движением открывая. Гермиона больше ничего не говорила и не думала, молча глядя на то, как Сириус достаёт кольцо, блеснувшее теменью, и требовательно протягивает к ней руку.       Мерлин, она выйдет за него. Ради себя самой.       На пальце у неё оказалось тонкое кольцо с единственным камнем - пресловутым чёрным бриллиантом удивительной прозрачности. Очень по-блэковски. Сириус сел на постели и за подбородок поднял её лицо, заставляя посмотреть ему в глаза, потемневшие, окрасившиеся в цвета бури.       – Я не потеряю ещё больше времени. Ты мой окончательный выбор.       Мир перевернулся, сжался и развернулся, осыпался калейдоскопом снежинок и сгорел, а Гермионе было наплевать. Голова кружилась, и по венам текло абсолютное счастье.       – Я тебя люблю, – выдохнула Гермиона, спеша сказать это, пока совсем не ополоумела.       – Я тебя тоже, – совершенно серьёзно кивнул Сириус.       Он сжал её лицо в ладонях и почти целомудренно поцеловал. Потом улыбнулся и чуть прищурился.       – Теперь готовься - как ты сказала? - героически возродить род.       Гермиона рассмеялась, чувствуя, как тугая пружина в груди распустилась, посылая электрические разряды по всему телу. Всё правда.

***

      Всё последующее время Сириус ходил за ней, как привязанный. Впрочем, она делала ровно то же. Даже если бы Гермиона не явилась тем утром с кольцом на пальце, и Сириус тут же не объявил бы новость, догадаться о том, что происходит, смог бы кто угодно, потому они постоянно находились на расстоянии достаточном, чтобы касаться друг друга каждую секунду.       Они поженились уже первого февраля. Сириус правда не намерен был терять время в угоду брачным играм, а Гермиона не собиралась дать ему возможность отступить от задумки.       Торжество было предельно скромным - только самые близкие, включая и родителей Гермионы, которые были ошарашены и выбором дочери и поспешностью, но сумевшие промолчать на обе темы. Уже через несколько часов молодожёны сбежали в Йоркшир и в доме на Гриммо объявились только через три дня.       Гермиона поднялась в гостиную с гобеленом, останавливаясь у трёх последних имён. Портрет Сириуса был восстановлен, и от него причудливой вязью вилась лента к её имени.       – Любуешься, детка?       Сириус жадным крепким движением прижал её спиной к своей груди, целуя в волосы, и Гермиона откинулась ему на плечо, растворяясь в ощущениях.       – Немного. Думаю о том, что была несправедлива к Гриму.       Сириус рассмеялся своим лающим смехом, и она почувствовала движение его груди, словно море волновалось.       – Хорошо, что ты взялась за ту книжку.       За окном тихо валился снег, он не заканчивался во весь месяц, словно вознамерился полностью скрыть Лондон от глаз людских. На тихой площади внизу никого не было, только горел фонарь, да некоторые окна светились.       Сириус склонился к Гермионе, целуя в шею, и девушка откинулась на него, зная, что под руками он чувствует дрожь, которая проходит по её телу. Она видела в отражении на тёмном стекле их обоих, и то, как легко и правильно она помещается в его объятия, как он оказывается повсюду вокруг неё.       Тихую белую площадь пересекла тёмная тень, и Гермиона дрогнула, схватила Сириуса за руку, привлекая его внимание. Она видела, как недовольство на его лице сменяется замешательством, когда он тоже выглянул вниз. Перед домом стоял пёс, вылитый Бродяга, только глаза на задранной вверх морде светились жёлтым.       – Ну привет, – хохотнул Сириус. – Что сказать, спасибо, дружище.       Пёс оглушительно гавкнул, заставив Гермиону дрогнуть, а Сириуса - снова рассмеяться, и, развернувшись, пронёсся через площадь, исчезая в тенях. Гермиона прерывисто вздохнула, пытаясь вернуть мыслям ясность, но это не помогло. Сириус потянул её прочь из комнаты.       – Предлагаю считать, что он нас благословил.