Всё, что у меня есть

      Едва ли не единственная причина, по которой мне не нравится быть публичным человеком – это необходимость притворяться. Мне нечасто приходится это делать: я искренне улыбаюсь, искренне приветствую людей, которых едва знаю и вряд ли когда-нибудь узнаю, я искренне отвечаю на вопросы, которые задавали мне уже сотню раз. Но есть кое-что, к чему я никогда не привыкну – несмотря на то, что через это мне приходится проходить почти каждый раз. На каждом мероприятии, более или менее официальном, я должна танцевать. И не с кем-нибудь, а с самой важной персоной вечера. А если мероприятие имеет какое-то отношение ко мне – то непременно под свою же музыку.       Я ненавижу это. Хотя бы потому, что танцевать я хочу только с тобой. И потому что я знаю, что ты смотришь на меня злишься. А самое забавное – ты ревнуешь. Из всех бессмысленных поводов для ревности ты выбираешь, как всегда, самый бессмысленный. Ты очень хорошо знаешь, что этот танец не доставляет мне удовольствия – и всё равно ревнуешь.       Ты и без того весь вечер не в настроении, а теперь мне нужно танцевать с этим подающим надежды юным пианистом только потому, что его папа пожертвовал внушительную сумму на сегодняшнем благотворительном вечере – больше того, под свою самую нелюбимую композицию с этого альбома. Претенциозная, жеманная, вычурная – и потому любимая всеми, кроме меня. И тебя, конечно. В отличие от отца, мальчик приятен в беседе, да и к тому же вполне сносно вальсирует – и это, разумеется, раздражает тебя ещё сильнее. Я украдкой бросаю взгляд в твою сторону – и даже отсюда вижу твою усмешку. Она всегда при тебе – даже когда ты злишься. Особенно когда ты злишься.       Может быть, в другой день я бы усмехнулась в ответ – но сегодня я слишком устала.

* * *

      Поверить не могу, что мы наконец дома. Это был немилосердно долгий и скучный вечер – не в последнюю очередь из-за того, что официальная часть продлилась часа полтора, а остальное время заняли светские развлечения, для которых у меня совсем не было настроения. А ты и вовсе терпишь их только ради меня. Но слава Богу, мы дома. Когда я поднимаюсь наверх, поставив в вазу цветы, ты всё ещё стоишь посреди комнаты, уже без пиджака, но ещё в рубашке. Даже сейчас, хотя ты не смотришь на меня, я знаю, что ты до сих пор сердишься. Я подхожу и встаю у тебя за спиной, не касаясь тебя. Не успев придумать, что сказать, я слышу свой голос:       – Потанцуешь со мной?       Ты едва заметно напрягаешься, но держишь паузу. Я улыбаюсь. Нет, с тобой мне никогда не будет скучно.       – Пытаешься быть милой?       – Когда кто-то вредничает, кому-то приходится быть милым, – философски замечаю я. Потом даю тебе расслабиться на пару секунд и делаю финальный выстрел. – Сегодня вредничаю я, так что о танцах можешь забыть. – И, как только я разворачиваюсь, чтобы уйти, ты ловким движением обхватываешь меня за талию и притягиваешь к себе. Беззвучно смеясь, я откидываю голову тебе на плечо. Ты неподражаемо предсказуема!       – Значит, теперь ты хочешь со мной танцевать. – Я даже сейчас слышу твою ухмылку. Но не отвечаю. Если уж вредничать, то вредничать до конца. Ты сильнее прижимаешь меня к себе и наклоняешь голову к моему плечу, почти касаясь его губами. Ты знаешь, как заставить меня оттаять, и сегодня мне тебя искренне жаль – но я уже говорила, что я слишком устала. Я ведь говорила?..       – Ладно, – наконец продолжаешь ты. – Но я выбираю музыку. – Ты подходишь к проигрывателю, и через полминуты..       – Серьёзно? – Я умоляюще оборачиваюсь к тебе. – Вредничать можно только тебе, я поняла и смирилась, а теперь, пожалуйста, выключи это. – Но ты молча подходишь ко мне, лениво улыбаясь, и я уже знаю, что ты победила. Как всегда. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Если даже спустя столько лет я не могу перед тобой устоять – как можно ждать этого от других?       Это композиция с моего предпоследнего альбома, кавер-версия мирового хита – необычайно качественного, но чересчур популярного. И если даже она и нравилась мне в тот недолгий период, когда мы работали над аранжировкой, то после выхода альбома её заездили с такой скоростью, что теперь я слышать её не могу.       Но в ту секунду, как ты обнимаешь меня, оказывается, что мне всё равно, что слушать. Я обхватываю тебя за талию и прислоняюсь к твоему плечу. Кажется, будто этого момента я ждала не часы, а годы. Как бы мне хотелось описать словами, что я сейчас чувствую. Я не просто в безопасности. Я.. неуязвима. И свободна. Свободна так, будто ты сняла с моих плеч тяжесть судеб всего мира. Я никогда не ощущаю этой тяжести, пока ты не освобождаешь меня от неё. Поначалу это даже пугало меня. Неужели я так слаба, думалось мне. Неужели я так от тебя завишу? Но со временем ты примирила меня с мыслью, что мне нечего стыдиться. Что кому угодно нужно время от времени отдыхать от своей ноши. Даже мне. Вот только мне пока не хватает духу спросить, как освободить от твоей ноши тебя.       Иногда в такие моменты я вспоминаю, как однажды она обняла тебя. Она. Забавно, что из всех, кто когда-либо проявлял к тебе интерес, только к ней я до сих пор мысленно обращаюсь этим коротким словом. Но не ты. Всякий раз, когда о ней заходит речь, ты вспоминаешь ребячливо-школьное прозвище. Удивительно – а может, вполне ожидаемо – что при всей твоей легкомысленности она была единственной, кто почти заставил тебя потерять голову. Я верна своему слову: я никогда не ревную. Но тогда – только тогда – я была близка.       И когда я вспоминаю то единственное объятие, я очень хорошо понимаю, что она тогда чувствовала. В тот день она была невероятно храброй, наша маленькая вечно плачущая принцесса. Она прошла через ад и вернулась обратно. Как и каждый из нас – кто-то раньше, а кто-то позже. Но только она вернулась ещё более чистой и невинной, чем была. И снова явила чудеса смелости. А в ту драгоценную секунду, когда она была в твоих объятиях, ей можно было больше не быть смелой.