По волнам

Тихая мелодия разливается по палубе, словно безмятежное море в те редкие минуты, когда его не тревожат порывы настойчивого ветра, когда паруса не шуршат от его энтузиазма. Уджин медленно перебирает струны, сидя на деревянной, чуть скрипящей от легкого нажима лестнице, ведущей на верхнюю палубу. Чонин стоит на носу корабля и, закрыв глаза, вслушивается в приятную мелодию. Пальцы плавно проходятся по борту, наигрывая на воображаемом фортепиано. Ян горько усмехается. Ему чрезвычайно сильно не хватает дорогих сердцу черно-белых клавиш, на которых он бы смог сыграть любимую, но частично забытую со временем песню. Пожалуй, отсутствие инструмента под рукой — единственная вещь, которая хоть как-то омрачает его пребывание на корабле. Уджин, полностью погруженный в игру, не сразу замечает поднимающегося на палубу Чана. Тот шагает буквально на носочках, опасаясь испортить такую уютную атмосферу скрипом старых деревяшек. Он виновато улыбается приостановившему игру Киму и просит продолжать. Уджина же просить дважды не нужно. — Не замерз? — старший спрашивает шепотом, но Чонин все равно невольно вздрагивает. Младший оборачивается и смотрит на приближающегося к нему Чана. А сердце Чонина, кажется, стучит в ритме неспешных, но уверенных шагов. — Нет, хен, все в порядке, — тепло улыбается младший и вновь устремляет свой взор на заходящее за горизонт солнце. Рябящая дорожка на невозмутимой водной глади устремляется прямо к носу корабля, будто бы приглашая судно следовать по этому направлению, не сворачивая ни на один градус вбок. Завораживает. Чан, игнорируя слова Чонина, подходит к нему вплотную и обхватывает поперек груди, утыкаясь холодным носом в черную макушку. Теплая толстовка не дает старшему замерзнуть от морской прохлады, а младший, удобно расположившись в его объятиях, греет где-то изнутри. — Похолодало, Чонин-а, — тянет Чан, — не стоит подолгу стоять на открытом воздухе. Старший теплым дыханием обдает макушку младшего. Находит руками чужие холодные и, недовольно выдохнув от беспечности Яна, накрывает их своими горячими. Чонин останавливает бегающий взгляд на переплетении их рук и зависает на чановых. Сильных, согревающих и привычно обветренных. Чан вдруг начинает плавно покачиваться в такт льющейся по палубе мелодии, а Чонину ничего не остается, кроме как расслабиться в надежных объятиях и поддаться настроению старшего, раскачиваясь вместе с ним. Разгорающийся закат окрашивает паруса в бледно-алый цвет, который тускнеет с каждой минутой. Две фигуры на носу корабля провожают солнце в его последний на сегодняшний день путь — за далекий горизонт. — Давай потанцуем? — вполголоса спрашивает старший и, не дождавшись ответа от опешившего от такой внезапной просьбы младшего, разворачивает того и тянет на себя. Чонин успевает лишь ойкнуть, когда одна рука Чана оказывается на его талии, а вторая тянется к правой руке, и пальцы, найдя чужие длинные, переплетаются с ними. Чан улыбается ласково и выжидающе смотрит на чуть удивленное лицо напротив. Спустя несколько бесконечных для старшего секунд, когда Ян обдумывал происходящее, мягкая ладонь робко приземляется на плечо Чана, заставляя того буквально сиять от счастья. А Чонин застенчиво улыбается и опускает взгляд, когда старший начинает плавно двигаться, ведомый уджиновой мелодией. Чонин неуклюже, раз за разом наступает на чановы ноги, но тот не злится вовсе, напротив, тихонько смеется от столь милой картины, ведь младший каждый раз извиняется и делает лицо сосредоточенное, стараясь не допускать неловких ошибок. — Я совсем плох в танцах, да? — смеется с себя Чонин, обращая извиняющийся взгляд на старшего. Тот же смотрит на младшего, не отрываясь, боясь упустить малейший изгиб губ, когда тот в очередной раз пачкает и без того грязные ботинки, а горячие руки Бана буквально обжигают ледяную кожу даже сквозь одежду в местах касания, и от этого контраста Ян млеет еще сильнее. — Мы можем практиковаться чаще, — смехом же отвечает Чан и притягивает младшего ближе, располагая обе руки сначала на талии, а потом, будто осмелев, Бан перемещает их на спину. Чонин, явно не ожидав такого от старшего, среагировать не успевает и утыкается носом куда-то между шеей и ключицей Бана, замирая в таком положении с широко распахнутыми глазами. Щеки мигом розовеют, но благо - это можно списать на алеющий закат. — Хен? — тихий выдох в шею, все еще не смея поднять голову. — Обними меня? — еле слышная просьба, с нотками неуверенности в своих действиях, в голосе. Чан, боясь, что Чонин может просто-напросто убежать, ведь мог испугаться таких внезапных порывов, комкает пальцами легкую одежду. Но у Чонина и в мыслях нет какого-либо плана о побеге. Все, что сейчас заполняет его сознание — гулко бьющееся в груди сердце и то, что Чан наверняка чувствует и даже слышит это. И вот он, впервые повинуясь зову сердца, а не крикам разума, неуверенно обвивает шею Чана руками и кладет голову на крепкое плечо. Ведь поднять глаза и заглянуть в чужие не решается. И вот так вот стоять, вновь ощущая родное дыхание на макушке, слишком хорошо. Слишком желанно. Уджин давно закончил наигрывать незатейливую мелодию и, одним глазом взглянув на развернувшуюся на палубе картину, тихонько удалился, улыбаясь. — Ох, он закончил, — спустя какое-то время замечает Чан и грустно улыбается, не желая выпускать младшего из своих объятий. — Точно, — подтверждает Чонин, но так же не отстраняется. Пользуясь моментом и расслабленностью младшего, Чан мягко отстраняет голову Чонина от своего плеча и заставляет того посмотреть прямо на него. Горящие в последних лучах заходящего солнца глаза встречаются с затуманенными от близости младшего глазами Чана. Мурашки волнами проходят по всему телу, а дыхание невольно задерживается. Чан ощущает легкую дрожь и думает, что младшего нужно как можно скорее отвести в каюту, ведь он замерз. Но Бан и не догадывается, что дрожь эта вызвана вовсе не вечерней прохладой. И ресницы Чонина трепещут, когда старший медленно наклоняется к его лицу. Чан целует младшего в лоб, мягко и почти невесомо, сразу же отстраняясь и неловко улыбаясь. Чонин же почему-то выглядит недовольным и совсем по-детски дует губы. — Что такое? — в недоумении спрашивает Чан. Чонин же, не отвечая, кладет обе ладони на плечи старшего и сильно-сильно сжимает. А потом, без какого-либо предупреждения, становится на носочки и тянется к губам Чана, но промахивается и касается лишь уголка губ. Но после опускает испуганный взгляд и, кажется, собирается все же сбежать, но крепкая хватка старшего не позволяет. — Хен, пусти! — в панике отбивается Чонин, осознав, что он натворил. Сегодня голос разума особенно тихий. — Ни за что, — твердо произносит Чан и вцепляется в напряженные плечи дрожащими пальцами. — Теперь ты от меня точно никуда не убежишь. Чан улыбается мягко, нежно, но немного напряженно. А Чонин поднимает на него щенячий взгляд, и немой вопрос повисает в воздухе. Такой же немой ответ находится, когда Чан накрывает холодные губы младшего своими. Отстраняясь, он заглядывает в глаза напротив и обнаруживает на их дне нечто очень родное, теплое и такое необходимое, существенно важное. Губы Чонина изгибаются в застенчивой улыбке, а согретая чужим теплом рука сжимает руку старшего. Неумолимо яркое солнце, догорая, пробегает последними своими лучами по палубе, после уходя на покой, оставляя за собой медленно тлеющую розоватую полосу вдоль линии далекого горизонта.