Луна и Тис

             У Мун было ощущение, что кто-то не просто прошёлся по её могиле*, а станцевал на ней чечётку.       Её очень сильно морозило, буквально лихорадило, хотя температуры не было и в помине. Она не могла сформировать чёткие ответы на вопросы полицейского, потому что у неё зуб на зуб не попадал. Однако она всё же заставляла себя, периодически надавливая пальцами на тонкую кожу под веками, собирая влагу.       Шерстяной плащ, накинутый на голые плечи, немилосердно кололся. Он мог скрыть пятна засохшей крови на её платье от посторонних глаз. Но сама она абсолютно чётко знала, что они там были, уже въевшиеся в ткань алые полосы, ярче красных ягодных бус на её шее.       Болезненное, душераздирающее знание, которое не всегда несёт в себе свет. Но лучше бы тьма. Хотя теперь ей казалось, что её мир и так стал похож на чёрно-белый газетный лист. Блёклый, наполненный смертью и пустотой.       Слёзы прозрачными нитями вновь потянулись по щекам. Как бы ей хотелось, чтобы всё это оказалось кошмаром. Страшным сном, в котором она по ошибке заблудилась.       И почему она не упала без чувств после увиденного после того, как её взяли «тёпленькой» с места преступления и привели сюда? Ведь так поступают прекрасные хрупкие леди, сбегают от тяжёлых обстоятельств в милосердные объятия темноты?       Её мама, когда узнает, что случилось, точно так и сделает. Потому что она действительно прекрасная леди, а Мун, по-видимому, нет. Она подвела её… Подвела всех. А может, будет лучше и легче, если она свернётся калачиком прямо здесь на полу и сдохнет…       Девушка задержала дыхание, но быстро сдалась. Выдавить из себя жизнь не получилось… Её взгляд невменяемо заскользил по полицейскому перед ней, а чёртов воспалённый мозг всё равно продолжал работу.       Сколько длится этот допрос? Часы, вечность?       Лысый мужчина средних лет скучающе смотрел на неё глазами, которые в тусклом освещении кабинета казались фиолетовыми, и монотонно продолжал задавать вопросы. Одни и те же по кругу. Словно катая её на карусели абсурда. Создавалось ощущение, что он уже давно пришёл к каким-то своим выводам и хотел, чтобы она их подтвердила, и всё происходящее в этой комнате нужно было только для того, чтобы поставить галочку.       Так он видел её? Очередная галочка на закрытом деле и премия в придачу?       — Итак, Вы утверждаете, что не виновны, но при этом не можете точно знать, что делали при очередном приступе лунатизма? Вы хотите свернуть свою вину на болезнь, чтобы отделаться лечением в психиатрической больнице?       — Я-я не приз-н-наю с-с-вою вин-ну! — в раз десятый повторила Мун.       Он пожал плечами и неопределённо вздохнул.       Устал? А в её положение кто-нибудь вошёл? Мун едва держала свой рассудок в состоянии «вменяемость». Боги, она же только что…       Дышать было трудно, неистовый барабанный бой в ушах заставил Мун издать звук, похожий на скулёж побитой собаки. Внезапно удержать голову на весу стало непосильной задачей, и девушка склонилась, уткнувшись лбом в колени.       — Давайте продолжим, когда Вы успокоитесь. Очень трудно разобрать, что Вы говорите, когда Вы так заикаетесь, — спокойно произнёс следователь и со значением посмотрел на скрутившуюся девушку.       — Вот, — он пододвинул кружку с давно остывшим чаем ближе к ней. — Выпейте, мы продолжим чуть позже. Вы посидите здесь и подумаете. Я пока оставлю Вас, а Вы постарайтесь успокоиться, — чуть мягче добавил он. — Мне жаль Вас, правда.       Жаль? Мун усилием воли выпрямила корпус, и, проведя ладонью по всему лицу, стирая с него болезненное выражение, посмотрела прямо на следователя.       По ло­маной ли­нии не­дорас­прав­ленных плеч можно было предположить, что ему действительно жаль её. Возможно, он не был так плох. Вероятно, он просто был уверен в своей правоте и считал, что она тратила его драгоценное время, ломая комедию.       Дверь позади Мун скрипнула и мягко захлопнулась. Она осталась одна.       Мышцы сводило от напряжения и она чувствовала, что ещё чуть-чуть и её вновь накроет истерика. Какая-то разумная её часть напомнила ей про слово — тщетность.       Мун смяла руками ситцевый подол и попыталась отрешиться от горчащей боли.       Единственным звуком, кроме собственного надсадного дыхания, который она слышала в этот момент, было позвякивание бутылки об каменистую дорожку, которую с нелепым упорством гонял за окном ветер.       Девушка скосила глаза на стекло. Тяжёлые серые облака сгущались над городом.       «Грядет буря».       Она перевела свой взор на лист, лежащий на столе полицейского: рисунок её университета. Мрачное средневековое здание, венчающее скалистый остров в форме конуса, окружённый океаном.       Глаза вновь защипало.       Океан скрывает, океан смывает… «разъедает». Она ведь даже толком не оплакала…       Мун зажала рот ладонью, кусая её, перенаправляя душевную боль в физическую. Не помогало. Чувство вины гложило изнутри. Ещё чуть-чуть и оно порвёт её на лоскуты. На что тогда она сгодится? За рёбрами саднило так сильно, словно её грудную клетку протаранил раскалённый жгут.       Девушка дрожащей рукой потянулась к чашке с чаем. Она сделала один большой и резкий глоток, будто в желании потушить что-то внутри. Затем сложила ладони на коленях и начала глубоко дышать, медитативная практика, которой её научила одна знахарка (на что только не шла её мама, чтобы излечить неизлечимое).       Нужно отпустить боль, сосредоточиться и…       «Подумать…»       Она поч­ти фи­зичес­ки по­чувс­тво­вала, как заскрипели её мозги. А могла ли она точно знать, что это не её вина? Жук сомнения вновь начал копошиться в её душе, прорывая новые лузы. И ей бы не хотелось сравнивать свой внутренний мир с выгребной ямой, но… если это она совершила все эти убийства, пусть и бессознательно… нет, нет, у неё было алиби. Как минимум, она не причастна к первым двум преступлениям. А последнее… небеса, нет, это не могла быть она…       «… Океан не только смывает, он разъедает», — слова, сказанные глубоким баритоном, пугающе чётко прозвучали в её голове.       — Тоффи…       Мун закусила губу и со всей силы зажмурилась. Думать о нём сейчас — всё равно, что солью покрывать свежие порезы. Перед глазами стоял кровавый след от её ладони на его груди. Девушка вновь почувствовала накатывающую тошноту и такую адскую боль, словно кто-то со всей силы сжал её сердце в кулаке.       «Успокойся-успокойся-успокойся…»       Ей действительно нужно отбросить все эмоции и сосредоточиться на ключевых моментах её прошлого. Вспомнить всех участников трагедии, возможно, странности в их поведении. Всё, что происходило за последние дни.       Её горло неожиданно сдавило. Какие простые и понятные советы. Слёзы потекли ручьями по её лицу, Мун сжала виски, продолжая пытаться привести себя в норму.       Мёртвых не вернешь обратно. Единственное, что она могла сделать в данной ситуации — это помочь полиции разоблачить настоящего убийцу. Она догадывалась, кто это. Но разве её услышали?       «Так, Мун, сосредоточься, нужно написать показания…»       Концентрироваться не получалось, но надо было с чего-то начать. Девушка отметила, что на столе полицейского лежала доска из аспидного сланца.       Она схватилась за неё, как за спасательный круг. Была вероятность что, если она сможет изложить свои мысли доступно, ей поверят. Да, и самой ей необходимо было ещё раз взглянуть со стороны на всё произошедшее, может быть она что-то упустила… Это будет похоже на копание пальцем в свежей ране. Но она должна!       Рука, сжав грифель, неуверенно замерла, подрагивая на одном месте. С чего начать? С какого момента всё пошло не так? Мун нахмурилась.       Возможно, с того самого, когда она не набрала достаточно баллов, чтобы получить первое место по результатам вступительных экзаменов. Его получил не известный ей на тот момент Тоффи.       Было обидно (грустно и смешно, что сейчас ей это уже и неважно), потому что она усиленно готовилась и потому, что она вновь не смогла стать достойной дочерью благородной семьи. Но мама всё равно была рада за неё и улыбаясь сказала возмущённой девушке: «Второе место — почти победа».       Не очень утешительные слова. Мун тогда считала, что почти победить нельзя так же, как и почти остаться в живых.       А потом она озвучила маме имя того, кто занял первое место и успела уловить её неярко выраженную реакцию: крылья аккуратного носа чуть дернулись, и она слегка сморщилась, словно заметила пятнышко на своих безупречно белых перчатках. Это было странно, потому что сама Мун впервые слышала его.       Грифель затанцевал по доске.       Мама знала Тоффи ещё до моего поступления в университет.       Девушка несколько минут смотрела на одну единственную строчку, которую смог сгенерировать её мозг.       И что? Это ничего не даст. Возможно лучше описать тех, кто был непосредственным участником событий? Она стёрла запись про маму, используя подол своего платья, как тряпочку, и вновь замерла в нерешительности.       «Гекапу…»       Мун до боли сжала свободную ладонь в кулак и чуть не сломала грифель, слишком сильно вдавив его в доску другой рукой, он жалобно скрипнул, предупреждая её об этом, она едва успела расслабить кисть.       Закусив губу, она пыталась справиться с горечью охватившей всё её существо. Медленно и неохотно она начала писать, подавляя очередной приступ сосущей тоски.       Гекапу стала странно себя вести после того, как вернулась из поездки на остров, в которую они отправились вместе с моей мамой, чтобы подать её документы в университет. Она словно превратилась в призрака, который забыл, что такое жизнь.       Её-то бумаги приняли сразу и по почте. Но Гекапу отказали. И, видимо, маме пришлось хорошенько потолковать с глазу на глаз с главой учебного заведения, чтобы та попала в список. В её университете ценились не только знания, он был элитным и собирал с родителей студентов немалые суммы.       Она мало говорила, стала замкнутой, все дела в кузне переложила на своего племянника. Перестала общаться с мамой, стала избегать встреч с ней. Но та делала вид, что не замечает этого, и на мои вопросы отвечала: всё в порядке, тебе кажется. А потом Гекапу исчезла на полгода, вплоть до того момента, пока не появилась в своей повозке у крыльца нашего дома, чтобы отвезти меня в университет. Она так и не рассказала мне, почему так резко пропала, бросив короткое: отдыхала.       Мун посмотрела на чёрные верхушки деревьев за окном, на которые давило свинцовое небо. Ветер усиливался, и листья, разлетаясь в стороны, кружились в последнем смертельном вальсе. Девушка вздохнула и потёрла виски и, вернув свой взор на записи, задумалась.       А так ли это важно? Она привыкла подробно описывать для врачей свои сны и действия перед ними. Возможно, что при даче показаний лишние подробности не нужны. Но она, в конце концов, никогда этого не делала и не в курсе того, как надо. Так что пусть будет так, как получится. Ладно. Что дальше? Первый день приезда?       Тяжело, больно, но она должна погрузиться в воспоминания, немного абстрагируясь от них.       Мун закрыла глаза и стала представлять перед своим внутренним взором картины прошедшего.       

***

       В то утро было солнечно, она ехала на козлах рядом с Гекапу (сердце невольно сжалось, «отбросить эмоции»), наслаждаясь свежим морским ветром.       Скалистый остров, утопающий в тисовой роще и кишмише, на котором располагался город с университетом, был соединён с материком при помощи дамбы, по которой они медленно ползли.       Раньше её подруга любила быструю езду, она огненным вихрем проносилась по улицам их городка, но весь путь до сюда от самого дома они преодолели, чинно плетясь.       На вопрос Мун, с каких пор она стала медлительнее, чем их почтальон, подруга посерьёзнела и коротко отчеканила: «Просто я повзрослела». Мун несколько раз пыталась её разговорить, но кроме отстранёно вежливых ответов ничего от неё не добилась.       То, что Гекапу сама правила лошадьми и не имела возницы, было нонсенсом. Мун не раз слышала пересуды по этому поводу. Её обзывали ведьмой и частенько плевали в след, народ в их городке был довольно суеверным и в основном безграмотным.       Самое забавное, что за столетия люди перестали бояться монстров, которые воспринимались просто как другая раса. Ведь они были так же осязаемы, грустили и смеялись, нуждались в еде и сне, отличаясь исключительно по анатомическим признакам. Так что оставалось страшиться только потусторонних вещей, монстров под кровать было уже не затолкать.       Одно время эта раса, которая по физическим возможностям превосходила людей, но не имела оружия (ни биологического, ни огнестрельного) была в подчинении у человека. Сейчас это стало лишь отголоском истории. Теперь монстры имели равные права с людьми, но в их городке, по каким-то причинам, они задерживались редко. Так что косые взгляды горожанам приходилось бросать друг на друга, придумывая жуткие истории. Иногда Мун казалось, что делалось это от скуки.       Кроме самостоятельной езды в списке преступлений Гекапу были рыжие волосы и то, что она занималась кузнечным делом. А кузнец, как известно, в сговоре со злыми силами. Но она была подругой её матери, которую почти боготворили и считали непогрешимой благодетельницей. Потому что её производство по переработке кукурузы кормило и обеспечивало работой весь город. А также она имела репутацию самого благопристойного человека (и когда в этом году объявили о выборах мэра, несмотря на наличие ещё двух претендентов, никто не сомневался том, кому достанется этот титул).       Итак, они медленно ехали по дамбе, минуя другие повозки и куда-то спешащих студентов, когда внезапно со стороны Мун появился ящер, под руку ведущий какую-то кудрявую девушку, лицо которой было слегка опухшим. Создавалось впечатление, что она пьяна, она слишком сильно опиралась на септарианина, так что рукав его жакета был натянут настолько, что, казалось, вот-вот треснет по шву.       Они шли почти вровень с повозкой. Но Мун быстро перестала обращать на них своё внимание, залюбовавшись тисами, виднеющимися вдалеке: они не были похожи на материковые, потому что обдувались всеми ветрами и были изогнуты в причудливые формы, иногда сплетаясь между собой. Она могла бы долго предаваться созерцанию, но её отвлек низкий баритон, громко воскликнувший совсем рядом:       — Пожалуйста, рыжая, подвези нас!       Гекапу побледнела, резко остановила коней и тут же бросила поводья, словно они обожгли ей руки. Она смотрела строго перед собой и даже не повернула голову в сторону окликнувшего.       Зато Мун во все глаза разглядывала его, пытаясь понять, что не так.       Серо чешуйчатый септарианин. Мун видела таких только на картинках. Довольно редкий вид монстров, почти истребленный во времена их рабства. Одетый в костюм траурного цвета. Да, немного пугающие глаза, веретенообразные с продолговатым зрачком, пустые и холодные, без капли тепла. Но это не объясняет, почему у Гекапу была такая реакция. К тому же, она не успела его увидеть, а, похоже, узнала по голосу или обращению. Её подругу словно внезапно залило воском, она сидела, не шевелясь, с глазами, которые стали похожи на стеклянные, и явно пребывала не здесь.       Девушка, висящая на руке септарианина, расфокусированным взглядом смотрела на океан за ними и что-то бубнила себе под нос. И Мун решила, что это к лучшему. Сложившаяся ситуация её несколько смущала.       Ящер, перестав буравить не читаемым взглядом Гекапу, перевёл свой взор на Мун, и на его лице про­мель­кну­ло удив­ле­ние, ко­торое он тут же спря­тал за ух­мылкой. Фальшивая улыбка ничего не изменила, от него по-прежнему веяло холодом.       — Так, так, — про­тянул ящер с расстановкой.       Несколько секунд он внимательно рассматривал её, слов­но мыс­ленно раз­бирая на час­ти. А затем пристально, прищурившись, посмотрел ей в глаза, прошивая насквозь иголкой узкого зрачка. Мун замерла, она не была в состоянии моргнуть или отвести свой взгляд от септарианина. Его жёлтые глаза слегка мерцали, точно у кошки. Девушка почувствовала, что её щёки запылали, и она не могла объяснить себе почему.       Она не должна подавать вида, что он её смутил. С трудом усмиряя скачащее сердце и тяжело сглотнув, Мун нашла в себе силы кивнуть ему в знак приветствия.       В ответ он более «приветливо» улыбнулся (во весь рот), продемонстрировав ровный ряд острых клыков. От такой явной издёвки или угрозы? во­лос­ки на шее Мун встали дыбом, а мозг уловил сигнал: «SOS».       — Тоффи, я еле успел за вами!!! Спасибо, что подождали! — прокричал скрипучим, словно никак не смогшим доломаться, голосом запыхавшийся каппа и вцепился в брючину ящера.       Это отвлекло девушку от странного септарианина, который на пару секунд загипнотизировал её своими необычными глазами.       «Людо?!»       Определенно это был Людо Авариус, одно время она лечилась в больнице его отца. Он, бывало, приходил к нему «в гости» и заодно заводил знакомства с важными пациентами. Как поняла Мун, он таким образом налаживал полезные связи. С ним у неё сложились неплохие отношения, какие могут быть между соседями, которые не лезут в дела друг друга. Бывало, конечно, он вульгарно и плоско шутил, называл её Луной. Какая ирония(!): её болезнь и её имя в совокупности. Но сильно никогда не раздражал, скорее, иногда вызывал у Мун чувство жалости к своей нелепой персоне. Он так стремился обратить на себя внимание всех и вся. Но в ответ чаще всего получал в лучшем случае вежливое безразличие.       И тут до неё дошло ещё кое-что. «Тоффи…». Значит, это тот самый парень, который обошёл её по баллам?! И Мун уже не могла перестать пялиться на септарианина, который после этого осознания заинтриговал её ещё сильнее.       Девушка запоздало подумала, что не поздоровалась с Людо, но он с собачьим восторгом преданного пса смотрел на Тоффи, задрав голову, едва доставая ему выше пояса и, казалось, не замечал ничего вокруг, сминая в ладони ткань его штанов. И она решила, что не будет, пожалуй, его отвлекать.       Ящер покосился на Людо, не меняя позы и выражения лица, и, ничего не сказав, опустил свою большую ладонь ему на макушку, погладив. Мун передёрнуло от притворной интимности этого жеста. И не успела она отойти от этой судороги, как ей вновь пришлось вздрогнуть, потому что черноглазая девушка висящая с другой стороны на локте ящера, вдруг внезапно пронзительно закричала (от чего Людо скуксился и ещё плотнее прижался к ноге Тоффи):       — Сучка, тебе лучше спать с открытыми глазами! Я доберусь до тебя… пог…       — Пожалуйста, Мет, давай обойдемся без скандалов! Мне и так надо как-то провести тебя в таком виде внутрь, чтобы никто не заметил, — произнёс Тоффи, слегка встряхнув девушку, которая безумным взглядом полным ненависти прожигала Гекапу, будто только что осознав, кто именно перед ней.       Мун качнуло, и она поняла, что они вновь возобновили движение. Кони, всхрап­нув, уда­ряя ко­пытами по настилу, везли их прочь от этой троицы в гораздо более быстром темпе, чем они ехали раньше, ей хотелось обернуться, чтобы ещё раз взглянуть на них, но она не стала, вместо этого уставившись на Гекапу с тысячью немых вопросов на лице. Та была всё так же бледна, нахмурившись и не отвлекаясь от дороги, она произнесла:       — Не спрашивай! Никогда. Пожалуйста. Ты лучше других должна понимать, что у людей есть секреты, которыми они не хотят делиться ни с кем.       

***

       Похоже, что Гекапу была знакома с Тоффи, но по какой-то причине она не могла даже смотреть на него. В последствии она изменила своё расписание так, чтобы не пересекаться с ним ни на каких лекциях. Мет её, судя по всему, ненавидела. Гекапу выглядела раздавленной и печальной, но в ответ на её жестокие попытки задеть и грубые слова ничего не предпринимала. И это было странно, не в её характере. Обычно она, подбоченившись, могла отбрить оппонента так, что он в итоге «терял свой скальп». Я до сих пор не знаю в чём дело, она попросила меня не задавать ей лишних вопросов.       И я это сделала, потому что сама понимала, что такое — иметь секрет, о котором никто не должен узнать.