Исповедь

…Сложно рассказать, как я стала комнатной собачкой доктора. Больно вообще об этом думать и не оправдываться хотя бы перед самой собой, посмотреть на себя без скидок. Да, я комнатная собачка, которую приручили. Приручили настолько, что она искренне полюбила своего жестокого хозяина и готова преданно сидеть у его ног. … Рассказать необходимо, как исповедаться, будто внутренним монологом я сниму с души камень тяжелее, чем моя душа может выдержать.       Моя история проста. Жила-была девушка Агнет, сирота. Жила она с отчимом. Отчим ненавидел Агнет вместо ее матери. С одного печального дня, который Агнет совсем не помнит, он лишился возможности срывать обиду на весь мир за то, что мир никак не ложился у его ног на своей жене. Жена не выдержала, но оставила, как тяжкое напоминание о себе, свою годовалую дочь, довесок, с которым, скрипя сердцем, он взял ее замуж. И он всегда приходил в ярость, когда замечал, что глаза у девочки в точности, как у ее матери. Бил по лицу, велел на него не смотреть ТАК.       Однако, как бы плохо ни обращался с Агнет отчим, та верила, что однажды всё изменится. В ее маленький нищий домик в трущобах ворвется неожиданное счастье и вырвет ее из паутины злоключений и мрака. Чтобы не ударить в грязь лицом перед этим счастьем, нужно не злиться, не ненавидеть, не жаловаться на судьбу, а учиться любить – быть хорошим человеком. А также, в ожидании счастья, выкраивать время, чтобы много читать, развивать свои интеллектуальные способности – не оставаться ограниченной, быть достойной той лучшей жизни, которая однажды ворвется в хлипкую скрипучую дверь.       Но однажды в хлипкую дверь ворвалось вовсе не счастье, а нацисты. И забрали они Агнет совсем не в лучшую жизнь, а засунули в вагон для скота и отвезли в страшное место, которое сами, питая особую страсть к сокращениям, называли KZ. Агнет же назвала адом, никак иначе…       На этом сказка почти про Золушку закончилась, начались суровые будни, не сулящие счастливого конца. Я прекрасно понимала, что мое путешествие в ад не обошлось без отчима (а, скорее всего, им оно организовано), но все равно не могла его ненавидеть. Я могла только печалиться и искать в себе источник душевных сил.       Источник не находился долго. Я никогда не интересовалась политикой (гораздо больше меня занимала философия, музыка и литература). Потому, несмотря на то, что, кажется, всё население планеты поделилось на какие-то фракции, в частности на коммунистов, национал-социалистов, демократов, я не придерживалась ни одной из этих идеологий. Я жила в своем мире, редко выходя за его пределы и физически, и духовно. Так что, у меня не было идеи, во имя которой я могла бы с кем-то яростно бороться. У меня была только я сама, а я любила жизнь в любых ее проявлениях…       По приезде в ад сначала я обитала в бараке без элементарных бытовых благ, холодном, сыром и затхлом. Голодала наравне со всеми, не мылась, потому что вода и мыло просто-напросто были недоступны. Терпела побои. Ох, оплеухи отчима теперь казались почти лаской…       Пока сидела в дезинфекционном отделении, где вообще не кормили, растеряла всю свою природную привлекательность. До ада я была вполне миловидна: густые смоляные кудри до пояса (моя гордость), миниатюрная фигурка, из-за которой порой меня называли куколкой. Хотя это был единственный в моей жизни и не самый приятный (ибо каждый раз сопровождался сальным взглядом) комплимент от приятеля отчима.       В аду я стала похожа на мумию, лысую и иссохшуюся. Окончательно сдавшихся узников, от которых остались только кожа да кости, а осмысленность окончательно стерлась из их взглядов, называли мусульманами. Я готова была превратиться в мусульманку...       Когда меня перевели в обычную секцию, от укусов паразитов тело покрылось огромными красными чирьями, которые я в бреду расчесывала до крови. Попадись я в этот момент на глаза доктору, он бы моментально отправил меня на смерть. Но меня прятали.       Мне повезло и не повезло одновременно. Чуть раньше меня в ад попал единственный мой близкий человек: лучшая подруга матери, всегда принимавшая участие в моей незавидной судьбе. Я считала ее названной матерью, а, шутя, называла своей феей-крестной. До ада тетя Гиз была известным и уважаемым врачом, единственной женщиной-хирургом в нашем маленьком городке. В аду врачей тоже уважали, так что она была почитаема среди узников, многим из которых не раз спасала жизнь. А немцы ценили хороших специалистов, потому тетя Гиз пользовалась определенными привилегиями.       Если бы не она, я бы точно погибла. Она каким-то чудом нашла меня, узнала, ценой невероятных усилий и ухищрений вынула из дезинфекционного барака, вымыла, вылечила, восстановила душевное равновесие во мне. Рискуя всем, прятала во время селекций до тех пор, пока я не стала более или менее прилично выглядеть. Прыщи сошли, волосы отросли немного. Однако я все еще была очень слаба, едва держалась на рахитичных ножках и совсем не была похожа на куколку. Скорее на больного кузнечика.       Доктор проходил мимо меня, стоящей в шеренге, два раза и брезгливо морщился. Одному богу известно, почему он не отбраковал меня. Тетя Гиз очень боялась, что на третий раз все закончится плохо, потому подкупила кого-то и устроила меня работать на кухню. Благодаря отчиму, который использовал меня в качестве бесплатной прислуги, я умею делать все качественно и быстро. Могу сготовить вкусное блюдо из самого непритязательного набора продуктов, убираю споро и чисто, прекрасно управляюсь со стиркой и глажкой белья, к тому же Господь наградил меня отличной координацией движений, я ни разу в жизни ничего не разбила и не опрокинула.       Это я к тому рассказываю, что на лагерной кухне все эти навыки мне очень пригодились. Когда я более или менее отъелась и стала похожа на человека, мне поручили обслуживать эсэсовцев. Это случалось не постоянно, а от случая к случаю. Бывало, что на каком-нибудь немецком празднестве не хватало прислуги. Я то готовила, то убирала, то подавала еду и напитки, иногда работала в прачечной.       Поскольку я справлялась хорошо, и наша капо была не слишком злой, меня гораздо меньше били, чем раньше. А немцы, которым меня заставляли прислуживать, даже хвалили. Эсэсовцы хотели видеть у себя в прислугах не ходячий скелет, а симпатичную девушку, потому мне позволили отращивать волосы и восстанавливать былую миловидность буквально из руин. Волосы отрасли уже до мочек ушей, когда я снова, впервые после ревира, увидела доктора. Я помнила его очень хорошо, хотя все остальное из-за слабости слилось для меня в мешанину образов.       Доктора вообще запоминали все, кто хоть раз с ним сталкивался. Он был красив и знал об этом. Вся женская половина лагерного персонала сходила по нему с ума и всячески давала это понять. Попадались и заключенные, которые в него влюблялись. Но они кокетничать не решались. За это можно было запросто получить пулю в лоб. Прецеденты были. Доктор считал для себя страшным оскорблением любовь недочеловека. Да, ему нравились эстетично выглядящие заключенные, а тех, кто казался ему уродливым, он посылал на смерть. Однако эстетика и его чувство прекрасного не имели ничего общего с состраданием, тем более с любовью. Доктор рассматривал нас как материал, качественный и бракованный, ну, и нечто средненькое, ни туда, ни сюда.       То, что он не считает нас людьми, выразительно отражалось на его красивом лице презрительной гримасой. И каким-то парадоксальным образом эта гримаса делала его еще более красивым. До нереальности. Может быть, поэтому он казался нам богом…       Когда двадцать лучших горничных выстроили в шеренгу перед доктором, я оказалась среди них и показалась ему эстетичной. Такая не будет портить вид его виллы. К тому же ему, вероятно, отрекомендовали меня наилучшим образом…       Так или иначе, доктор несколько раз прошел вдоль колонны, похлопывая себя по блестящим сапогам плеткой. Я видела только его сапоги и плетку, потому что не смела поднять глаз. Ни перед кем из эсэсовцев не испытывали такого священного трепета, как перед доктором. Я просто застыла в ужасе, в коленях чувствовалась слабость, руки, вытянутые по швам, дрожали, а губы так и вовсе ходили ходуном.       Сначала блестящие сапоги гордо прошли мимо, не задерживаясь, и исчезли из вида. Я перевела дыхание и поняла, что взмокла от волнения, по спине щекотно сползла капелька пота. Однако передышка длилась всего несколько секунд. Я каким-то шестым чувством ощутила, что доктор возвращается. И, действительно, сапоги остановили возле меня и стали едва заметно покачиваться – с пятки на носок. Я боялась, что упаду в обморок или у меня не выдержит мочевой пузырь. Тогда – смерть. И я сохраняла присутствие духа из последних сил.       Еще секунда, и я почувствовала под подбородком прохладную кожу. Доктор рукояткой плетки поднял мою опущенную голову и взглянул мне прямо в лицо. Надменно, равнодушно, как будто выбирал себе лошадь. Разве что не отогнул мне губу и не проверил зубы.       Это продолжалось не больше минуты, а мне показалось - вечность. Но все когда-нибудь заканчивается. И доктор убрал рукоять плетки, повернулся к конвойному, подал ему знак и ушел. Еще через какое-то время нас отпустили. Я без сил свалилась на нары. Он выбрал меня. Доктор выбрал меня для работы в его доме. Предыдущую горничную он застрелил, застав за воровством продуктов. Бедная девушка передавала продукты в лагерь, своей матери. Она делала это через мальчишку-посыльного, который доставлял доктору какие-то документы или образцы. Я точно не знаю. Факт в том, что застрелены были оба. Теперь доктор искал себе новую прислугу. И выбрал меня…