Исповедь

      Да, пожалуй, я все-таки не от мира сего, потому что в ту короткую, последнюю в бараке ночь, я не спала и думала о нем. Думала с клокочущим в горле ужасом с уклоном… в романтику. Тогда я ни за что не призналась бы даже себе самой, что оказалась в числе узниц, влюбившихся в доктора. Да и влюбленностью это можно назвать с громадной поправкой. Просто он был невероятно харизматичен, откровенно красив, обладал абсолютной властью, и это притягивало, не давало чувствовать к нему отвращения, однако не мешало его бояться до потери рассудка. Иррациональный, животный страх, влияющий на физиологию, не найдя рефлекторно-естественного выхода.       И я мечтала… Слышала несколько романтических историй о запретной любви. Периодически в мечтах забывала, что ад не напрасно называют лагерем смерти: здесь за малейший проступок убивают. Не то что целоваться – в глаза эсэсовцам запрещается смотреть. Постоянно напоминала себе, что они считают себя высшими существами, перед которыми нужно преклоняться. Это настолько прочно сидит в их головах, сформированное годами и мощной пропагандой, что никакой, даже неземной, любовью это не вытравишь. Да и где ей взяться, неземной любви, в жестоком мире? Негде. А уж если само социальное устройство диктует, что этот человек выше тебя, тогда вообще без единого шанса.       Посему, будучи выбранной доктором в качестве прислуги, я опять попала отнюдь не в рай, а скорее в еще больший ад, чем тот, в котором уже находилась. Хотя бытовые условия несколько улучшились...       Работая на кухне, я жила в бараке с трехэтажными деревянными нарами. Этот барак был намного чище и малолюднее, чем в основном лагере. В нем жило всего лишь пятьдесят женщин, и у нас даже были матрацы и плохонькое постельное белье. Однако мыться приходилось холодной водой в колонке на улице. Да-да, у всех на виду, в любую погоду. Поначалу мне было очень стыдно, потом привыкла. Нельзя было опускаться, ходить грязной и неаккуратной. Во-первых, грязнулю очень быстро выгонят с кухни, а работа на ней – это приличное питание, что значит - сама жизнь. Во-вторых, самой противно не мыться, это сильно подрывает эмоциональное состояние. Стоит только отчаяться, плюнуть на себя – тут же отправишься к праотцам.       В доме у доктора я получила свою собственную комнату. Нет, не милую девичью комнату с мягкой кроватью под балдахином и чудным видом из окна. Это была коморка на земляном полу, в холодном погребе. В углу высились стеллажи с винами, видимо, оставшиеся от прежнего владельца дома, выселенного поляка. От него же остался старый диван с торчащими пружинами, на котором мне предстояло спать. И самое главное – о, чудо! – в комнате был умывальник. Я не поверила своим глазам, когда увидела его. А когда из крана побежала чистая теплая вода, я себя ущипнула, решив, что сплю и вижу прекрасный сон.       Платье я тоже получила, в замен полосатой лагерной формы. Черное, шерстяное, с глухим воротом. От него чесалось все тело, ведь белья узникам носить не полагалось, но это было настоящее платье, а не бесформенный засаленный мешок. К платью мне дали замечательный белый передник с кружевами (невиданная красота в лагере!) и тоже белую и кружевную наколку в волосы. В этом облачении я походила на традиционную английскую горничную. Доктор оказался истинным эстетом не только в своей ужасающей работе, но и в быту.       Однако моей радости по поводу роскошных для узника условий обитания хватило ненадолго. Цена роскоши была отнюдь не маленькой. Я испытывала вот этот животный, почти мистический, страх перед доктором, панически боялась выходить из своей коморки. Но выходить было нужно, если я хотела остаться в живых. Мне вменили много обязанностей, их невыполнение могло привести только к одному результату – смерти. Впрочем, и за малейшую ошибку полагалось наказание.       Доктор жил в большом доме, который называл виллой. Два этажа, четыре комнаты, кухня, множество различных чуланчиков и подсобных помещений…       В первом этаже располагалась огромная гостиная, перетекающая в столовую, библиотека, она же кабинет доктора, и кухня. Из гостиной был выход на просторную веранду, где доктор в хорошую погоду любил выпить чашечку крепкого кофе.       Это все я была обязана поддерживать в идеальном порядке.Однако к работе мне было не привыкать. Гораздо больший ужас мне внушала необходимость прислуживать доктору. Как я уже говорила, я боялась его до слабости в коленях, руки плохо меня слушались, дрожали, и я все время норовила расплескать что-нибудь. За пролитое молоко или суп доктор мог меня серьезно наказать. А уж если бы я опрокинула на него чашку с горячим кофе…       После трапезы я подходила с серебряным подносом. С подноса нужно было снять чашку с блюдцем, наклониться и поставить перед доктором. В такие моменты я наклонялась к нему так близко, что ощущала запах его одеколона. Запах был приятный, чуть терпкий. От него кружилась голова, и бросало в жар. Чашка в любой момент готова была соскользнуть с блюдца и рухнуть прямо на колени доктора.       Больше всего на свете я ненавидела подавать доктору еду. Однако это был далеко не единственный мой страх. Все мое существование на вилле сводилось к страху.       Доктор жил, не замечая меня, никогда на меня не смотрел, ничего не говорил, лишь делал презрительный знак рукой, чтобы показать, что ему больше ничего не нужно, и я могу идти.       Я быстро смекнула, что залог выживания здесь – оставаться незаметной. Поэтому я очень боялась побеспокоить доктора. Недостаточно чисто убрать – и беспорядок бросится ему в глаза. Слишком шуметь во время готовки, уборки и мытья посуды, когда он работает в своем кабинете, который тоже находится на первом этаже. Или – упаси Господи – попасться ему на втором этаже, в его спальне.       Я должна была каждый день менять постельное белье и полотенца. Кроме этого, в мои обязанности входило стирать и отглаживать его одежду, а потом класть ее в шкаф в той же спальне. Все это нужно было проделывать, когда доктора там не было.       Даже в пустую комнату я заходила полумертвая от ужаса. У окна стояла огромная кровать с красивой резной спинкой. Ее я должна была застелить без единой морщинки. Справа от кровати у стены – шкаф. В нем следовало максимально аккуратно развесить сорочки и мундиры. Из спальни дверь вела в ванную комнату с большим зеркалом. Там мне нужно было разложить полотенца и прочие банные принадлежности.       В спальне и ванной пахло так же, как от доктора, приятно и чуть терпко. От этого мне казалось, что доктор может войти в любую минуту. Убирая и принося туда вещи, я была в панике, старалась сделать все побыстрее. А спешка могла привести к роковой ошибке…       В кабинете передо мной вставала другая проблема – не сдвинуть при уборке ни одной вещи, ни в коем случае не уронить какие-нибудь книги, тем более папки и не перепутать их, складывая на место. Я быстро поняла, что работа для доктора – самое важное, дело его жизни. Он ею буквально одержим. Может ночами просиживать в своем триклятом кабинете, а утром бодро бежать на страшную службу, в поисках объектов для исследований.       С виду доктор спокоен и вежлив, однако это обманчивое впечатление. Он легко впадает в ярость, а его ярость несет смерть. Когда я еще работала на кухне, заключенные шепотом передавали вести о страшном событии. Доктор насмерть избил девушку-посыльную, которая потеряла результаты каких-то его исследований. Точно так же в приступе ярости он застрелил женщину-врача, которая, пытаясь спасти тифозных больных, подменяла пробирки с кровью.       Этой его ярости я очень боялась, особенно убирая в кабинете и вообще попадаясь доктору на глаза, несмотря на то, что при мне он еще ни разу не взрывался. Я все равно отлично знала свое место, хотя он не произнес об этом ни слова. Сам его вид говорил, что я предназначена лишь для того, чтобы исправно удовлетворять его потребности…       И он вовсе не разводил реверансы, как мне глупо мечталось в ту странную ночь, а просто брал то, чего ему хотелось. И его мистической власти просто невозможно было сопротивляться. Так что мне оставалось только пищать, как придушенный котенок…       Несколько месяцев я проработала на вилле доктора без особых приключений. И, к моему изумлению, без нареканий. Я даже немного расслабилась – привыкла.       В тот жаркий летний день к обеду пошел ливень. Он прибил медную пыль польской земли и вдохнул хоть немного свежести в душный воздух.       Для меня дождь стал очередным риском умереть. Окна на вилле были распахнуты (доктор не выносил неприятных запахов, и виллу нужно было хорошо проветривать), и дождевая вода беспрепятственно затекала в дом, образуя под подоконниками небольшие лужицы. А дом-то большой. Пока добежишь до каждого окна, все зальет. Слава богу, доктор должен был вернуться только к вечеру, так что у меня оставалось время убрать безобразие. Я быстро скинула жаркое шерстяное платье, облачилась в полосатый форменный мешок, который был на меня велик, потому все время сползал с одного плеча, и схватилась за тряпки. Стала спешно закрывать окна и вытирать воду.       За шумом ливня я не услышала, как к крыльцу подъехал автомобиль, не услышала, как хлопнула входная дверь, и доктор поднялся по лестнице к себе в спальню. А я была именно там, запирая последнее окно и вытирая лужу под ним. Такой он меня и застал: босая, с подоткнутой выше колен юбкой и одним обнаженным плечом, в его спальне. Я обернулась, потому что услышала, как поскрипывает паркет, и застыла в ужасе. Доктор стоял в дверном проеме и пристально смотрел на меня. Он, вероятно, попал под дождь, потому что его волосы были мокрыми, а мундира и вовсе не было – он стоял в одной белоснежной рубашке. То, что он смотрел на меня, а не прошел мимо, будто не заметив, могло означать только одно: я буду либо сейчас же убита, либо жестока наказана.       Колени затряслись, я выронила тряпку и вдруг поняла, что до безумия хочу жить. Как угодно, пусть так, в вечном страхе и унижении, но я хочу жить и надеяться, что когда-нибудь это закончится. Ведь я еще молода. Работая последние дни на кухне, я справила всего двадцать четвертый день рождения. Это еще очень мало, я столько всего не познала, я даже не любила никогда…       Мысли заметались в голове с невероятной скоростью. Все это пронеслось за мгновение, в следующее мгновение я инстинктивно поняла, что нужно делать. Не знаю как преодолев страх, я побежала в ванную, схватила чистое полотенце и поднесла его доктору, так почтительно, как только умела.       Он усмехнулся, взял у меня полотенце и вытер капельки воды, которые стекали с волос по его шее. Я не смела поднять на него глаза, но не смела и отойти, стояла перед ним, как кролик перед большой собакой, и снова видела только сапоги, на этот раз не идеально начищенные, забрызганные дождем.       И снова казалось, что это длится вечность, а потом меня, словно обожгло, его прикосновение. Он властно взял меня за обнаженное плече, до боли сжал, притянул к себе и резким движением за подбородок поднял мою голову. Он разглядывал меня с холодным любопытством, только какие-то искорки опасно плясали в его светло-карих глазах. Мои губы предательски дрожали. Вдруг доктор накрыл их своими горячими губами…       Я никогда раньше не целовалась. Знаю, смешно, старая дева. Но у меня была тяжелая жизнь. Сначала отчим, который едва позволил мне учиться и то потому, что тетя Гиз настояла, а так он почти не выпускал меня из дому, потом я попала сюда, а тут уж точно было не до поцелуев.       Поэтому, когда доктор впился в меня поцелуем, я оторопела и от неожиданности стала вырываться. Но он крепко держал меня за волосы сзади. Он запрокидывал мою голову и насильно раздвигал мои губы, делая больно. Я стала задыхаться, ноги совсем ослабели, и, вероятно, отпусти он меня – я бы упала.       Он отпустил, точнее, швырнул меня через всю комнату в сторону кровати. Я ударилась затылком о резную красивую спинку, но на мгновение обрадовалась, потому что оказалась на свободе. Теперь можно было хотя бы попробовать убежать…       Глупо было так думать. Доктор стремительно приближался ко мне, а моих силенок хватало только на то, чтобы отползать в угол между кроватью и шкафом. Само собой, доктор меня оттуда вынул и легко, как тряпичную куклу, бросил на застеленную без единой морщинки свою кровать.       Это было самое ужасное, унизительное, что со мной когда-либо происходило, а происходило со мной, уж поверьте, многое. От стыда я даже про страх забыла. Доктор сорвал с меня одежду в виде полосатого балахона, под которым, конечно же, не было белья – узникам, как я уже говорила, не полагалось его носить, да и взять его было негде. Я лежала пред доктором совершенно обнаженная и отчаянно пыталась бороться. Но вместо крика получался жалкий писк, ни одной рукой, которые доктор без особых усилий заломил у меня над головой, я пошевелить не могла. Между ног было его колено, так что брыкаться тоже не представлялось возможным…       Он словно распял меня на постели, я лежала и пищала, как придушенный котенок, совершенно обезумив от стыда. Оставалось последнее – кусаться. И я его укусила. Напрасно это сделала. Доктор разозлился, мгновенно, за долю секунды, он превратился в красивого монстра, его лицо исказилось, и он наотмашь со всей силы ударил меня по лицу. Удар пришелся по скуле. В глазах потемнело от боли, а во рту появился привкус железа. От бессилия и боли я, было, зарыдала, но доктор с удивительным презрением прошипел мне на ухо:       - Ни звука, дрянь!       То, что он меня ударил, совершенно лишило меня способности сопротивляться. Я попросту заткнулась, и в ужасе зажмурившись, приняла все, что он со мной делал. Это было больно и невыносимо стыдно, но я не смела даже пищать.       Закончив со мной, доктор швырнул меня с кровати на пол, откинулся на подушку, закурил, достав из ящичка прикроватного столика сигареты, взглянул на меня, валяющуюся на полу и давящуюся слезами, и велел:       - Убирайся!