Глиобластома

Даня только расплывчато помнил, как одетого в красивый классический чёрный костюм с идеальным, но слишком неживым и неестественным, лицом Мишу опускали в гробу. В тот момент казалось, что смысла больше нет. Смысла не было с того момента, как он, поняв что Миша умер, позвонил в скорую, а пока ждал её приезда, держал ладони Миши в своих руках не в состоянии плакать или кричать. Его просто затопила бесконечная апатия. Абсолютное отчаяние. Не было сил. Они оба знали, что когда-нибудь это случится. Когда-нибудь этот момент настанет и вся эта шаткая идиллия окончательно разрушится и оставит о себе лишь воспоминания. Миша ничего не говорил на этот счёт. С другой стороны, что он мог сказать? Иногда слова были по большому счёту не нужны. Слова довольно часто не отражают действительное отношение и разного рода намерения людей. Перед Даниными глазами до сих пор маячил взгляд Миши, а в ушах слышится хриплое "Я люблю тебя". Всё это толкало Даню в пучину отчаяния и безысходности. Казалось, что это всё не взаправду. Казалось, что это всё лишь глупый сон, который должен вот-вот закончиться. Вот сейчас он встанет и пойдёт проверит, как там Миша. Или вовсе, он проснётся, а всё это лишь было алкогольными бреднями, и Миша ничем не болеет и всё у них хорошо. Но Данил никак не просыпался. Хандра отступила через неделю после похорон, когда гандоны вонючие из ВПШ опубликовали новость: "Михаил Совергон (Цыркунов) умер 29.03.2018. В крови был найден морфий, как свидетельствует эпикриз. Очень жаль." От ярости тряслись руки. Ярко-красная пелена застилала глаза. Даня подрагивающими руками открыл инстаграм и записал историю: " ВПШ, вы, гандоны ебучие, сука, какого хуя вы сливаете конфиденциальную информацию, а если уж блять сливаете, так вы хотя бы из контекста блядь не вырывайте. Ничего, блять, что у Миши рак, нахуй, был, а морфий входит в обезболивающее. Желаю вам там сдохнуть всем от ебучего СПИДа" Больше на тему Миши в интернете он не реагировал. Просто пропускал это всё, ни коим образом не реагируя на это, а умирая где-то внутри. Потихоньку злясь на весь мир, потому что те, кто буквально месяц назад ржали с его песен, теперь необъяснимым образом стали фанатами. Ёбанные лицемеры. Почему надо умирать, чтобы тебя начали любить? ВПШ ничего не ответили, а лишь добавили где-то внизу комментарий, про то, что морфий — компонент обезболивающего. А то кто-то не знает, что ВПШ — рассадник говна, — подумалось Дане, но его всё равно затопляла жгучая ярость. Бомбило до поминок. Пердак горел аж до восьмого мая. Конечно не слишком ярко, но всё же горел. Восьмого мая было ровно сорок дней, как из его жизни пропал Миша. Ровно сорок, лишённых всякого смысла, практически полностью проведённых в работе, дней. И Даня понимал, что всё вновь повторяется. Что он вновь сидит с бутылкой хорошего, крепкого и дорогого алкоголя, и вновь осознаёт, что по сути жить больше и не для чего. Он перестал понимать, как он мог жить до Миши (по крайней мере его опьянённый мозг не мог понять) и ради чего жить теперь, если его смех можно было услышать разве что на записях. И если его улыбка осталась лишь на фотографии. И если его горящие жизненной энергией глаза остались где-то далеко в прошлом. И если он никогда не сможет притронуться к нему. Даня не знал что и делать. Вновь возвращались те упаднические мысли, которые Данил уже не мог подавить. Слишком уж сильны они были. Слишком уж давно они были. Слишком долго маячили где-то на подсознании, удерживаемые лишь силой разума. Но разум теперь затмил алкоголь, и Данил понимал, что он уже близок. Он достал сигарету, выкурил её, смотря в окно на кухне. Смотря на великолепное, красивое и какое-то бесконечно-тёмное, манящее к себе небо. Данил не знал, что будет после смерти, но надеялся, что что-то будет. Надеялся на встречу, потому что оставалось лишь надеяться. Подрагивающими пальцами он взял телефон и написал сообщение Алишеру: "Зайди ко мне утром за камерой, а то я тебе её такими темпами никогда не отдам (будет в спальне лежать если шо)", выключил телефон и оставил входную дверь открытой. Взял верёвку из закромов шкафа, купленную когда-то по приколу с соответствующими шутками про суицид; взял мыло, которым намылил верёвку и пошёл в спальню, где прикрепил её к люстре. Данил очень надеялся, что люстра не упадёт, а верёвка не оборвётся под тяжестью веса. И вот он около получаса сидел на кровати поглядывая на петлю. Было чертовски страшно. Чертовски страшно, что вот так это всё и закончится. Что больше ничего и не будет, лишь пустота и забвение. Лишь ничего. Ни друзей и "хейтеров", ни веселья и грусти, ничего. Где-то в глубине души Даня понимал, что всё рано или поздно закончилось бы. Просто не существует чего-то бесконечного и вечного. Ему не нравилось, что он размышляет как тринадцатилетняя ванильная девочка, но по сути так ведь и было. Всё когда-нибудь закончится. Даня выдохнул, встал на табуретку, накинул на себя петлю и шагнул, считай в никуда, надеясь на то что ему удастся встретить того, из-за кого он и дошёл до такого состояния. Сначала всё было в относительном порядке. Даня даже не успел почувствовать, как затянулся узел, и как неожиданно спёрло дыхание. Как моментально стало больно и создалось впечатление, что он как будто защемил шею, а откуда-то из глубины воспоминаний донесся странный голос, говорящий, что нужно было и шею намылить. По происшествии пяти секунд началась нарастающая боль, постепенно переходящая в агонию. С каждым моментом Данил всё больше и больше жалел, что сделал это. Первые пятнадцать секунд он осознавал, что натворил какую-то надуманную хуйню вследствие алкогольного опьянения и собственной тупости напополам с безграничной тоской и любовью, но всё равно считал, что Рубикон пройден и большая часть работы выполнена. Насколько мог судить Кашин, умирающие привирали. Не было никакого света и тунеля. Был лишь непередаваемый непонятный гул в ушах и тёмная пелена перед глазами. Не проносились детские воспоминания. Не слышались голоса. Слышался лишь тот самый пресловутый шум, в котором ничего нельзя было разобрать, тёмная пелена, и Даня чувствовал, что он утопает в своих мыслях и своём собственном внутреннем крике от боли. Он начал потихоньку отключаться на тридцатой секунде и услышал, как кто-то стучится в дверь, а затем открывает её. — Даня, чё дверь открыта? — голос Алишера. Даня смог лишь издать какой-то неподдающийся описанию звук, который, вероятно, Алишер даже и не услышал. — Ты где? — продолжал на повышенном тоне говорить Моргенштерн. — Дань, ты в спальне? Данил в спальню дверь не закрывал. Смысла не видел. Он висел прямо лицом к двери и, когда Алишер смог видеть, что же такое творится в спальне, он сначала остолбенел, смотря в Данины медленно закрывающиеся глаза, полные мольбы и отчаяния, а потом как можно быстрее, приговаривая про ебанутость, с трясущимися от страха руками, взятым со стола подарочным ножом принялся одной рукой срезать верёвку, а другой придерживать Даню. Даня всё равно упал на пол. Он не потерял сознания и сейчас откашливался от произошедшего. Саднила пораненная шея, которую Даня теперь аккуратно поглаживал. Алишер просто стоял над ним с охуевшими глазами наблюдая за этим. — Вот от кого от кого, а от тебя, чувак, я такой хуйни вообще не ожидал, — сказал Моргенштерн, когда Даня закончил откашливаться и присел на край кровати. Алишер смотрел на него сверху. Даня не смотрел ему в глаза. Было очень неудобно, но Данил был безмерно рад, что его спасли. Почему-то уже не было настроя что-то делать в таком духе. Почему-то все подобные мысли улетучились. Как будто неудачная суицидальная попытка задела что-то внутри него подталкивая на что-то новое. — Блять, ладно, окей, стой, — Алишер сжал переносицу двумя пальцами, а потом снова начал смотреть на Даню: — Мама, там? Друзья? Канал? — снова продолжительная тишина, которая вновь прерывается Моргенштерном. — Ты вообще нахуя это сделал, блять, пидорас ёбанный? — Вот поэтому и сделал, — чрезвычайно хриплым голосом, покашливая, немного не в тему, по мнению Алишера, ответил Даня. — Чего блять? — недоумённо спросил Моргенштерн. — Из-за Миши, — Даня смотрел не на собеседника, а куда-то сквозь него. — Совергона что ли? — уточнил он и, дождавшись Кашинского кивка, продолжил. — Ну чувак, такое типа случается. Мы все когда-нибудь умрём, но ускорять этот процесс абсолютно необязательно. — Я знаю, — всё так же смотря в никуда ответил Даня. — Спасибо. Я просто был пьян. Как оказалось, неудачные попытки суицида отрезвляют. Близость к смерти довольно редко оставляет кого-то равнодушным. Они молчали. Иногда слова были по большому счёту не нужны. Просто выпили чаю с печеньем под шум какой-то глупой бессмысленной развлекательной передачи по телевизору и не спали всю ночь. Просто Дане нужна была чья-нибудь поддержка, а то что она была молчаливая, вероятно больше помогало, чем вредило, потому что Даня уже всё решил. Алишер ушёл часов в семь утра, заклиная Даню не пить и не совершать подобную ебанатскую хуйню. И если вдруг что, сразу ему звонить. Даня поблагодарил его и получил в ответ "Да без б, чувак" Даня остался один в своей квартире и решился наконец сделать то, чего не делал уже столь долгое время. Он включил видео Миши. Голос резанул по ушам, вызывая слёзы. Даня мог вспомнить всего пару случаев, когда он плакал. Но как только он увидел Мишу. Как только он увидел его лицо. Его глаза. Его неаккуратную причёску в стиле а-ля 2007. Вновь проносились воспоминания. И счастливые и несчастливые, а Миша продолжал что-то говорить и говорить, но слова теряли смысл оставляя за собой лишь понимание, что говорит его Миша. Смеётся. Радуется. Живёт. И Мише там хорошо. А Дане здесь плохо. Даня слишком сильно любит. Даня слишком влюблён. Но всё имеет свойство заканчиваться. И любовь, и скорбь. И теперь Миша вызывал лишь светлую печаль и грусть по былому, а любовь переросла лишь в тёплое, но такое грустное воспоминание.