Пожалуйста, бунтуйте!

      Неприятная осенняя сырость, то время, когда даже воспоминания о лете угасли, а Новогоднего настроения еще не появилось. Она спешила на встречу и промочила ноги, а теперь даже пожаловаться не могла — Саша вечно бранил Майю за то, что та одевается не по погоде.       — Я, признаться, ума не приложу, что сказать, — наконец нарушила тишину Майя.       Осенняя промозглость неприятно достигала самого сердца, заставляя Майю ежиться.       — Напомни, почему мы не можем встречаться и в более теплые сезоны? — она скрестила руки на груди, словно могла сердиться на Сашу.       Он не ответил, и Майе пришлось сесть рядом с ним, в надежде, что ее перестанут игнорировать.       — Ты злишься, что я так редко захожу? Напомню, ты сам этого хотел!       Она дотронулась до него. Совершенно холодный. Как всегда. У Саши были самые холодные руки на свете! Майя знала каждую его деталь. Ей даже видеть Сашу было не обязательно. Каждый его шрам, каждая веснушка. Все это хранилось не в ее памяти, а в сердце.       — Знаешь, я вот каждый раз прихожу на наши встречи и думаю: зачем? Ты молчишь, явно осуждаешь меня, еще и эти твои дурацкие правила! Я бы, может, летом наши встречи устроить хотела.       Сердце заныло от этого вечного безмолвия.       — Почему ты молчишь?! — как всегда разозлилась Майя. — Почему не можешь мне ответить?! Ты больше меня не любишь…       Она обхватила его двумя руками и заплакала.       — Не бери в голову… Не бери в голову…       Майя смахнула слезы, немного успокоившись, продолжила:       — Саша, сколько ты так молчишь? Люди столько не живут, сколько ты молчишь!       Она прижималась к нему так же, как делала при каждой встрече. Раз в год она могла закрыть глаза и почувствовать, что все у них с Сашей хорошо, что жизнь у них сложилась так, как говорил Саша.       — Я не думаю, что приду снова. И не смотри на меня так. Ты сам знаешь, я старею. Это для тебя время не имеет значения… Но почему же ты всегда молчишь? Саша, мне в следующем году восемьдесят девять. А я все к тебе, как к маленькому! А ты молчишь. За что ты меня наказываешь? Это все потому, что я тогда с Витей флиртовала? Я знаю, он тебе никогда не нравился. Но разве это повод? Почему ты решил меня бросить?       Майя отстранилась. Его лучистые глаза, словно солнце впитавшие. Он так молод…       — Даже если я тогда была не права, тебе не нужно было сбегать! Ты же понимаешь, какая это глупость? Не хочешь ответить? А что, если уже я на наших встречах буду молчать, а?       Она встала на ноги:       — Разговаривать с тобой стало невыносимо. Представь, каким ужасным старой брюзгой ты мог бы стать!       Сказав это, Майя почувствовала, как сильно кружится голова. Перед глазами тот вечер. Хлопнула дверь. Она бежит по лестнице. Лязг колес. Проклятый гололед. Проклятая осень, когда даже воспоминания о лете угасли, а Новогоднего настроения еще не появилось.       — Пойду я, Саша, не хочу заболеть. Я ноги промочила, и мне плевать, что ты на это скажешь!       Старушка поправила пальто и поковыляла прочь, не оборачиваясь на серую надгробную плиту: «Александр Бельский, июнь 1934 — октябрь 1959». И вечно улыбающийся юноша, запечатленный в граните.