Параллельные прямые

      Чимин к нему клеится. Он понимает это после третьего стакана, налитого с подачи младшего, сотого взгляда из-под челки и невзначай оказавшейся на бедре чужой ладони. Чимин определенно плохой актер, а может просто устал уже давать намеки.       Юнги на самом деле давно знает. Заметил сразу же, еще два месяца назад, в тот день когда Чиминово «хён» безвозвратно изменилось. И да, ему это очень льстит, все-таки Пак Чимин: за ним пол универа бегает, он популярный, спортсмен, хорошо поет и от него у всех приступы умиления и любви странной. Это не может не поднимать самооценку.       — Булка на тебя запала, — Тэхён узнает с опозданием всего в один день. И не потому, что лучший друг Чимина, нет, это чутье такое. Разведка по нему плачет кровавыми слезами.         — Ага.         — Ты как это сделал? — Ким дует губы в сторону Чимина как-то раздосадовано, и от этого так и тянет ухмыльнутся.       А Юнги не знает, сам в шоке. Пак Чимин и в него, Мин Юнги. Нет, он не то чтобы совсем безнадежный или забитый, с самооценкой все в порядке, с вниманием к своей персоне тоже, но они с Чимином совершено на разных уровнях. Не в плане внешности или чего-то такого. В плане всего и сразу — разные по определению. Из несоседствующих вселенных. Параллельные прямые, что не должны пересекаться. А еще Юнги и нормальные романтические отношения тоже на разных уровнях, и там все еще хуже. Не для него оно, он так не умеет, да и не хочет особо. Вот Чимин этим всем дышит, ему жизненно необходимы драмы и самоистязания, обязательно под соусом истинной, чистой любви — одно без другого ведь никак.       Юнги бы в жизни не подумал, что станет объектом этих самых истязаний и томных взглядов. Больше того — он бы никогда и не смог себе представить, что Чимин, которого он знает, пойдет в наступление. Чимин, он же только маячить на фоне может, вздыхать безысходно и долгие взгляды бросать, думая, что не заметно.       Но вот она, миниатюрная лапка покоится на бедре Юнги, неуверенно подрагивает, но все же не соскальзывает. Сам Чимин на него не смотрит, болтает с остальными и улыбается, будто ничего такого, оно само. Интересно, насколько он отчаялся, чтобы так осмелеть? Юнги усмехается в бокал и без сомнений накрывает своей ладонью чужую. Чимин дергается так сильно, что можно кожей почувствовать, как у него чуть сердце из груди не выскакивает. Не сдерживается и все же скашивает глаза недоверчиво, ждет, что руку сейчас скинут. Юнги не скидывает. Сжимает пальцы, не глядя, выдерживая невозмутимость на лице — платит той же монетой. Но как же губы тянет улыбнуться, особенно когда сердце Чимина снова грозится покинуть грудную клетку.       Мин слышит его сбившееся в край дыхание, чувствует на себе скачущие взгляды, и рука под его ладонью ощутимо подрагивает. Ему это все нравится почему-то, жутко нравится, до несдержанной улыбки. Юнги немного пьян, ему на удивление хорошо и уютно, пусть все так же без праздничного настроения, и он решает: а почему бы и нет? Все-таки сам Пак Чимин, дальше предела мечтаний — смело даже для фантазии, к тому же его, несмотря на весь имидж и репутацию крутого дерзкого хёна, также не обошла участь смиренно пасть ниц перед его очарованием. Невозможно не умилиться, невозможно не любить. Может и получится что-то. В любом случае, он уже достаточно его помучил.       Они разыгрывают подарки, тянут жребий. Чимин улыбается, что глаз почти не видно, принимая свою коробку. А потом открывает ее и уже удивленно смотрит внутрь, затем на Юнги. Не из-за того, что свитер там идеально подходит под его размер и вкус и даже не из-за того, что именно это «та жутко дорогущая брендовая хрень, которую хочет Чимин-и» если говорить словами Тэхёна. Кстати, единственного, кому он успел поныть о тяжелой студенческой доле и маленькой стипендии. Но удивляет даже не это, а лежащий сверху клочок бумаги с аккуратным «для Чимина». На английском, естественно. Крутые корейские рэпперы эдишн.       — Что там, порнушка что ли? — Намджун смеется над своей безумно юморной ремаркой, пока Юнги оперативно не тычет ему в бок. Хоккейной клюшкой, выуженной из-под дивана. Больно тычет.       Чимин от его слов, как ни странно, не краснеет. Отшучивается, показывая свой лот, а потом, когда очередь переходит к Тэхёну, поворачивается к Юнги и шепотом спрашивает:       — Как ты узнал?       — Интуиция, — нагло врет, подмигивая. На самом деле, чтобы так незаметно обменяться жребием с Сокджином тоже нужно иметь определенные навыки. Чимину в любом случае все равно, ведь все его внимание возвращается к своей ладони на бедре старшего, которую тот учтиво туда вернул.       Да, Юнги пьян, но совсем чуть-чуть, рассудок чист, ему просто впервые за долгое время хочется… чего-то. Сложно оформить в слова, что-то не физическое, но одновременно и ощутимое, как в реальности. Хочется наивного чуда. Чего-то… теплого и родного.       А что может быть теплее Чимина, сидящего рядом и освещающего одной своей улыбкой на многие километры, горящего ярче мигающей на стенах гирлянды? Да он и сам по себе горячий, по жизни печка ходячая. Идеально.       Именно поэтому Юнги внезапно наклоняется к нему, губами буквально прижимается к уху, специально выдыхая, и шепчет, словно невзначай:         — Ты сегодня такой красивый.       Все. Этот Чимин сломан, несите нового.       Он замирает на полуслове и краснеет так сильно, что заметно даже в полумраке комнаты. Взбалмошный поступок не остается незамеченным, и повисает неловкая многозначительная пауза. Все ведь знают, что Юнги не тактильный совсем и скиншип ненавидит, а тут такое, да при всех. Виновник же, отстраняясь от все еще плавающего в пространстве и времени Чимина, невинно пожимает плечами, невозмутимо отпивая еще пива. И смотрит на изогнувшего бровь Намджуна. Конечно, тот понимает намек раньше всех, кивает и уже начинает заливать про «что-то уже поздно, засиделись…»       Хосок смотрит на Юнги благодарно — его выходка отвлекла всех от разворачивающего действа с участием оборзевшего в край Чонгука, двух стаканов какого-то ядреного коктейля и самого Хосока, как главного страдальца. Дело в том, что когда Чонгук выпивает, он становится очень веселеньким и теряет все те несчастные крохи совести, что у него имеются. Если еще и прибавить к этому, что он и так по жизни тот еще наглый засранец, то на выходе получается конфуз, когда мелкий без капли стыда при всех лезет к Хосоку миловаться, одновременно пытаясь засунуть свою руку к нему штаны. А Хосок не веселенький. Хосок отбивается, изо всех сил пытаясь сохранять миф о «ну что вы, мы просто соседи, вы не подумайте», в то время как все уже давно все подумали, додумали, поняли и забили. Но хочется же сохранить лицо приличного хотя бы на словах, поэтому да, Хосок хватается за возможность и сваливает первым еще на начале Намджуновских оправданий. Чонгука тащит с собой за шкирку, все еще шлепая по рукам, когда те куда не надо тянутся.       За ними подтягиваются и все остальные: у Намджуна неожиданно появляется куча срочных дел и вообще утюг выключить забыл, у Сокджина собака не полита и георгин не выгулян, а бледного, как свежевыбеленная стенка, и совершенно по-идиотски улыбающегося Тэхёна уводит за собой Намджун, у него тоже важные дела — он должен помочь ему купить утюг, который тот забыл выключить. Тэхён кивает болванчиком и плетется, куда потянешь. Кажется, у него там какая-то своя микродрама на фоне дважды разрушенной детской психики.       У Юнги внезапно не оказывается никаких дел. Он внимательно следит как Чимин, что-то бормоча, носится туда-сюда из комнаты в кухню, старательно изображая чрезвычайную озабоченность уборкой. Юнги нравится это с каждым моментом все больше и больше. Младший такой забавный и неловкий, запинающийся на ровном месте, сносящий несчастную мебель, старательно избегающий его взгляда и пытающийся не думать об очевидном — они остались одни. В его квартире. На Рождество. Поздним вечером, постепенно переходящим в ночь — ни такси, ни маршрутки не поймаешь, а Юнги ведь живет почти на другом конце города. Он знает, что сейчас у Чимина в голове убойная мешанина этих мыслей, и это правда веселит, потому что он никогда еще не видел его таким. А еще это… приятно. Знать, что вызываешь такие сильные чувства у кого-то, действительно приятно. Особенно если этот кто-то — Пак-чертово-совершенство-Чимин.       Когда посуда заканчивается, все вещи аккуратно расставлены на законные места и поводов слинять попросту уже нет, Чимин останавливается посреди комнаты, что-то там себе думает с минуту и все же поворачивается к восседающему на диване Юнги. Улыбается неловко, спрашивает:         — Я вспомнил, что у меня там в холодильнике есть шампанское, хочешь, хён? — и не дожидаясь ответа, снова сбегает. — Сейчас принесу!       Юнги терпеть не может шампанское, но решает об этом Чимину не сообщать. Мало ли, у него там слабое сердце. Да и расстраивать не хочется, а то он сейчас, кажется, от одного неверного слова сдуется. Эмоциональный бум он такой — нужно быть осторожней. Поэтому Юнги все же отпивает немного, морщась, пока Чимин включает какой-то типичный рождественский концерт в прямом эфире. Хоть немного, но помогает справиться с нависшей неловкой тишиной.       Мелкий ерзает рядом, а Юнги чувствует себя таким расслабленным, словно все тело из патоки, что даже шевелить губами лень. Ему, в принципе, и не нужно.       — Хён, представляешь, мы сегодня с Чонгуком…       Чимин говорит много. Есть у него такой режим «болтовня без остановки, неважно, о чем», который активизируется словно по инстинкту самосохранения — чем неразговорчивее собеседник, тем больше мощность. С Юнги у него этот режим практически не выключается, похоже, это его такой своеобразный способ борьбы с неловкостью. Юнги вообще не очень любит шумных и болтливых, тишина его лучший друг, но вот слушать Чимина ему почему-то нравится. Точнее, нравится его голос — размеренный, глубокий, как мед в уши. Именно потому, что не тараторит, не мямлит, что удивительно, а говорит разборчиво и «чисто». Его слушать и слушать, но Юнги часто не вникает в сами слова и суть, просто наслаждается. Это в какой-то степени умиротворяет.       Правда в этот раз Чимин все же запинается и подолгу подбирает слова, видимо и ему не под силу так просто справиться с волнением, тем более кое-кто так учтиво лишил его сегодня покоя всего одной фразой, а теперь делает вид, что ничего такого и не произошло.       Он может закончить весь этот цирк прямо сейчас, достаточно лишь немного наклониться вперед, благо их отделяет ничтожное расстояние — Юнги вовсе не такой вредный и принципиальный в этом. Но ему почему-то жутко хочется узнать, что Чимин будет делать дальше, увидеть, как он сделает еще один шаг (далеко не первый, но все же). Нет, он не садист (разве что немного), ему просто интересно.       — Хён, можешь дать мне свой телефон? — спрашивает после продолжительной паузы, и что-то в его взгляде меняется, появляется еще больше неуверенности.       Вообще, Юнги никому и никогда не доверяет свой телефон, для него это что-то такое же личное, как зубная щетка. Но тут и секунды не думает, передавая. Все равно там два пароля, и он от чего-то уверен, что Чимина вовсе не интересуют его переписки (невообразимо скучные, что по пальцам одной руки можно сосчитать).       Телефон тяжелый из-за совершенно дурацкого брелока, потому что Юнги иногда фатально не везет и честь быть его «сантой» сегодня выпала Тэхёну. А он известный любитель экстраординарных подарков и диковинных вещиц. Да он и сам как диковинная вещица, что уж. Чимин медлит и Юнги не понимает, что он хочет сделать, пока тот, сглотнув, не поднимает телефон вверх, что тот оказывается прямо между ними. Потом Юнги просто ничего не понимает, пока не фокусируется на повисшем брелоке, и тут осознание щелкает в голове. Это кажется абсурдным, но никак иначе и не объяснишь. Брелок с наркоманским фиолетовым медведем, держащий в руках ветку какой-то травы. Хитрющий взгляд Тэхёна всплывает в памяти.       Омела…       Это дурацкий брелок с веткой омелы.       Чимин смотрит на него в упор, и Юнги чувствует, что если ничего не предпримет в ближайшие пару секунд, его шаткая решимость рассыплется, словно труха. Он улыбается одним уголком губ и сокращает расстояние между ними, ощущая, как Чимин всем телом резко порывается к нему, ровно за момент до того как их губы соприкасаются.       Юнги целует медленно, лениво, поглаживая одной рукой по щеке и мягко обхватывая чужие губы. Но Чимин все равно весь напряжен, дрожит и дергается, пытается углубить поцелуй. Так и тянет усмехнуться с его несдержанных порывов. Неймется ему, хочется, чтобы до искр в глазах и показать, что не так прост, все умеет и знает. Мин позволяет, приоткрывает рот, впуская его язык, а сам практически заваливается на спину, утягивая увлекшегося младшего за собой. Это классно — целоваться с Чимином. Тепло и вправду расплывается внутри, тело так расслабляется, что буквально ощущаешь себя поплывшим на солнце пломбирным мороженым. Так спокойно и хорошо, сердце только бьется быстро-быстро, почти слышимо, но оно рядом с Чимином и не удивительно.       Юнги бы пролежал так если не вечность, то всю оставшуюся ночь уж точно, если бы Чимин вдруг не отстранился, уставившись на свою подарочную коробку.       — Хочешь примерить? — спрашивает ни к чему.       Глаза Чимина тут же загораются непонятным огоньком, не предвещающим ничего хорошего. Он сползает с Юнги (тот сразу же жалеет, что вообще открывал рот) и уходит в другую комнату, прихватив свой драгоценный свитер. Блики от горящей елки красным и желтым мигают на потолке, сбоку доносятся ужасно нудные завывания, а ноздри щекочет сладковатый запах от нескольких догорающих ароматизированных свечек. Чимин любит такие штучки. Юнги тоже считает это все дико уютным, но сам бы в жизни не купил. Банально лень, ну и репутация все-таки, итс нот май стайл и прочее.       Он садится, чтобы окончательно не заснуть, и щелкает каналы, ища что повеселее, но везде одни рождественские песнопения. Задумывается о великом, тупо пялясь в экран, где скачут какие-то девочки в коротких красных платьицах. «Девочкам», кажется, давно перевалило за двадцатник, но все разворачивающееся действо ужасно напоминает утренник в детском саду. Юнги хмурится, осознавая насколько его душа и современная попса далеки друг от друга, и выпадает в подобие астрала, думая обо всем и ни о чем одновременно. Замечает вернувшегося Чимина только когда тот встает прямо перед ним, загораживая экран.       Сначала мозг выдает системную ошибку. Голые ноги. Перед ним определенно голые ноги. Очень красивые голые ноги, минимально прикрытые лишь жалким низом свитера. Юнги поднимает глаза выше, и мозг отключается вовсе. Он никогда еще не видел Чимина таким.       На нем нет ничего, кроме этого розового безобразия. То велико на пару размеров и напоминает больше мешок, чем элемент одежды — мода же. Увидев его впервые на манекене, Юнги подумал, что это тот еще срам, но что не сделаешь ради любви. Сейчас он убеждается, что да, действительно срам, но Чимин в этом сраме выглядит вовсе не нелепо, как предполагалось. Чимин выглядит чертовски горячо, и Юнги проклинает и одновременно благословит тот момент, когда на кассе отвалил за него пол своей зарплаты.       Длинные рукава почти полностью прикрывают руки, так, что видно лишь пальцы, с явно специально нацепленными широкими железными кольцами. Это кажется таким прелестным, что он едва не начинает лыбиться, но потом смотрит Чимину в лицо и все умиление как рукой снимает. Его взгляд такой блядский, что перекрывает все. Даже голые ноги.       — Чи… мин? — все что успевает прохрипеть, перед тем как младший абсолютно бесстыдно запрыгивает к нему на колени и целует. Уверенно и жадно.       У Юнги в этот момент все каноны сносит, Земля останавливается и начинает крутиться в противоположную сторону, в итоге сходя с орбиты. Он сам с нее не то что сходит — слетает. Теряет возможность возврата, когда Чимин прижимается так близко, что становится понятно — под чертовым свитером нет ничего. То есть, совсем ничего. Абсолютно. От осознания жар проносится по всему телу, а руки сами вцепляются в чужие бедра, словно в спасательный круг, но становится лишь горячей.       Юнги не планировал. Даже и мысли не допускал, честно. Он был абсолютно уверен, что впереди у них длиннющий конфетно-букетный период, потому что… это же Чимин. Милый, смущающийся с особо пошлых шуток Чимин, который смотрит на него глазами преданного донсена. И вообще, он еще мелкий! И плевать, что уже на последнем курсе и разница у них всего в три года — мелкий и все тут. У Юнги диссонанс, ведь в памяти так отчетливо запечатан пухлощекий пятнадцатилетка в очках на пол-лица и вечным неразборчивым бормотанием, который спрашивал у него совета, когда впервые пошел на свидание в кафе-мороженое с какой-то девочкой из параллельного… А теперь этот же Чимин седлает его, уверенно расстегивая пуговицы рубашки и целуя так глубоко и пылко, что Юнги почти задыхается. Теряется вдруг, словно это не он тут опытный хён. Может лишь глупо выдыхать и пытаться сказать что-то связное вместо безответных «Чимин», пока его раздевают, покрывая открывшиеся участки тела поцелуями.       Младший прилипает к его шее, пытается поставить засос, но не знает как, поэтому может разве что вылизывать кожу. Это забавно и совсем не сексуально, но Юнги заводится с пол-оборота и возбуждается еще сильнее, а в просторных джинсах внезапно становится ужасно неудобно. Чимин это несомненно замечает — его довольная улыбочка чувствуется на коже.       Все слова окончательно покидают разум, когда Чимин отстраняется, сползает вниз с дивана и устраивается аккуратно так между его разведенных ног. О Боже.       Пак без колебаний расстегивает ремень и освобождает от белья уже ноющий от возбуждения член. Ни секунды не сомневается и, после того, как облизнув головку, заглатывает сразу почти на половину. Изо рта вырывается скрипучий стон, и Юнги запускает руку в чужие волосы. Закусывает губу, собирает всю силу воли в кулак, сдерживаясь, чтобы не толкнуться навстречу. Он бы не смог остановить его даже если бы захотел.       Несмотря на то, что это первый раз, когда ему делают минет, Юнги отчетливо понимает, что Чимин тоже не опытный, но явно старается показать обратное. Мин шипит приглушенно, когда тот случайно задевает зубами чувствительную кожу, а потом, словно извиняясь, стонет, прогоняя вибрацию по телу, и мягко обводит языком головку, и вот тут уже Юнги умирает, осознавая, как все это на самом деле не важно. Чимин пытается расслабить горло и взять глубже, но давится, отчего в уголках глаз выступают слезы. Юнги мягко отстраняет его за плечи и тот, стянув его джинсы до конца, снова перебирается к нему на колени, вовлекая в очередной поцелуй.       Факт того, что сам Пак Чимин только что просто взял и отсосал ему, отказывается укладываться в голове. Это можно было бы списать на алкоголь, но он ведь и не пил почти и уж точно в трезвом уме и здравом рассудке (хотя второе уже сомнительно, учитывая, что они творят, а главное — что еще собираются вытворить). Это что-то из области фантастики. Чимин, который перед каждым важным событием пишет ему милые подбадривающие смски с этим дурацким «Файтин~». Чимин, который смущается от одного его взгляда… Точно.       Юнги кажется, что он только что решил какую-то сверхсложную арифметическую задачу. Он разрывает поцелуй, отодвигаясь, дабы точно удостовериться в своей догадке. Так и есть — Чимин на него не смотрит, упираясь взглядом в его грудь и словно невзначай водя по ней ладонями. Все это время он не поднимал на него глаз и старался не пересечься взглядами. Все это время он просто следовал «инструкции».       Юнги подцепляет пальцами его подбородок, приподнимая, но тот все равно старательно делает вид, что увлечен несомненно жутко интересным принтом на чужой рубашке. Не перестает, даже когда его зовут по имени и просят напрямую. Упорно игнорирует, пытаясь стянуть эту дурацкую рубашку и лезет под нее руками. Юнги усмехается, позволяя ему окончательно себя раздеть, а потом перехватывает за руки, подтягивая ближе, обхватывает ладонями лицо и прижимается лбом ко лбу. Так, что Чимину все же приходится посмотреть на него.       В его глазах бушует столько эмоций, что невольно дыхание перехватывает. В радужке отражаются мигающие огоньки гирлянд, словно еще больше зажигая их, и так горящие непередаваемыми в словах чувствами. Юнги откровенно любуется, не в силах оторваться.       — Ты точно уверен, что хочешь этого? — спрашивает почти шепотом.       И вот тут-то Чимин и проваливается. С треском. Его лицо буквально краснеет на глазах, словно при медленном увеличении яркости румянец появляется все отчетливей, пока не доходит до предельной точки.       — Хён, — тянет, почти хныча. — Ты издеваешься, да?       Юнги не позволяет ему отодвинуться, все так же удерживая его лицо в миллиметрах от собственного, и смотрит с вопросом. Чимин вздыхает безнадежно и выглядит так, словно сейчас надует губы и пробурчит по-детски «дурак». Возможно, это не так уж и далеко от истины, ведь следующие слова вводят его в полнейший ступор.       — Я этого два года ждал, а ты еще спрашиваешь готов ли я? Да как никто другой!       Оу. Два года — не два месяца. Либо Чимин не такой уж плохой актер, либо Юнги действительно идиот.       В противовес своим словам Пак тушуется, стонет, хватаясь за расслабившиеся руки, и прячет лицо в его шее. У Юнги же, напротив, что-то щелкает внутри. Да так, что всего за мгновение крошечная искра превращается в жаркое пламя. Он подхватывает Чимина за бедра и опрокидывает на диван, нависая сверху. Все происходит так быстро, что тот даже не успевает ничего понять, смотрит растерянно снизу, весь взъерошенный. Юнги тоже не особо понимает, что это за оглушающее чувство, но разбираться и не хочется, он просто наклоняется, целуя голую кожу шеи Чимина и без труда оставляя так желанные тем ранее отметины. Младший сбито дышит, тихо постанывая сквозь сжатые губы, хватается за его плечи, и теперь-то Юнги узнает в нем своего маленького донсэна Чимин-и.       Он садистски медленно ведет ладонями вверх по накаченным бедрам (идеальный Пак Чимин идеален во всем), мягко оглаживая чувствительную кожу с внутренней стороны, и замирает на кромке свитера, прикрывающего все самое интересное, но все же не способного скрыть такой стояк. Чимин все это время наблюдает за ним с придыханием, не сводя выжидающего взгляда с рук, но стоит Юнги продвинуться дальше и обхватить ладонью член, он запрокидывает голову и непроизвольно выгибается всем телом. Стон такой звонкий, что буквально проходит через Юнги электрическим током вдогонку с мурашками.       Со следующим стоном Чимин выдыхает отчаянное «пожалуйста», цепляясь чертовыми прекрасными пальцами в кольцах за его плечи, и Юнги сильно так потряхивает вовсе не от холода железок на коже. Одной рукой он неспешно ему надрачивает, второй ныряет под ткань и поочередно трет набухшие соски меж пальцев, наслаждаясь видом изворачивающегося от его ласк Чимина. Останавливается только когда чувствует, что младший уже на пределе и вот-вот кончит.       Юнги приподнимается и заглядывает ему в глаза с немым вопросом, но не находит ни толики сомнений, ни страха, ни чего-либо еще кроме безумного желания. Все становится понятно, когда он касается пальцами влажного входа. Чимин подготовился. Он все знал заранее и, возможно, даже организовал эти дружеские посиделки сегодня ради этого. Пак Чимин ради него, обычного Мин Юнги, целые планы строил. Мин улыбается, но через секунду уже прикусывает губу, зажмуриваясь. Думать о растягивающем себя специально для него Чимине — идея не из лучших.       Два пальца входят свободно, а Чимин лишь выдыхает, прикрывая глаза и давая понять, что все в порядке. Юнги разводит их в стороны, медленно растягивая, и почти сразу добавляет третий, не чувствуя никакого сопротивления. Он действительно хорошо подготовился. Юнги готов буквально взвыть от этой мысли, настолько она возбуждает, не меньше такого горячего и податливого Пака. Тот тихо постанывает, подставляя шею под поцелуи и ворочаясь от каждого движения внутри. Забывшись, неосторожно дергает ногой и умудряется задеть стоящий колом и уже давно требующий внимание член Юнги. Всего лишь легкое секундное касание, а старший едва ли не матерится, вскрикивая так неожиданно, что Чимин аж вздрагивает. Смотрит виновато и осторожно отстраняет от себя его руку, задерживая дыхание, когда пальцы покидают тело.       — Пожалуйста, — снова просит, устало улыбаясь. Он, как и Юнги, уже не может терпеть. — Все будет нормально, правда.       Откуда в нем столько уверенности и спокойствия, Юнги не знает, но вот ему самому сейчас явно не помешало бы что-то покрепче шампанского. Хотя с таким Чимином вряд ли что-то уже поможет. У него в глазах столько непередаваемой нежности и доверия, что невольно щемит в груди. Юнги отвечает на улыбку коротким поцелуем и решает освободить его от свитера. Да, тот ему определенно идет, и в нем он выглядит потрясающе сексуальным и да, это в каком-то роде достаточно фетишно. Но. Чимин — он ведь правда горячий как печка — весь уже взмок в этом безобразии и дышать нормально не может. И это куда важней. Ну и вряд ли он будет особо рад, если в порыве страсти они возьмут и запачкают его драгоценный подарок.       Чимин смотрит благодарно, помогая снять с себя единственную вещь, и тут же жмется к Юнги, так, словно только этого и ждал. Скрещивает ноги за его спиной и притягивает к себе вплотную, чтобы кожа к коже и никаких преград. Обнимает крепко, утыкаясь носом в шею, блаженно улыбается и посмеивается тихо, когда его немного растерянно пытаются обнять в ответ.       Это официально самое прекрасное мгновение в унылой жизни Мин Юнги (именно сейчас он понимает насколько она до этого была унылой). Он не особо верил во все это раньше, но теперь просто не находится других объяснений — он точно спас планету в прошлой жизни или хотя бы маленькую страну, потому что такое просто так не случается. Не могло же ему так повезти просто так! Чудо, не иначе.       Он пытается вложить все эти чувства в поцелуй. Вряд ли это возможно, но Чимин отвечает со всей отдачей, улыбаясь и мягко перебирая его волосы. Юнги понимает, что тянуть больше нельзя, когда младший все же несдержанно толкается вперед, потираясь о него бедрами. Волна удовольствия резко проходит по всему телу, и оба стонут друг другу в губы.       Стоит только подумать над тем, что им недостает кое-чего важно, как Чимин, словно прочтя его мысли, лезет под одну из диванных подушек — целенаправленно, знает, что делает — и достает оттуда необходимую упаковку презервативов. Юнги прячет усмешку в ладони (ну серьезно, он настолько все продумал).       — Только попробуй засмеяться, — бурчит Пак, при этом покраснев даже сильнее прежнего. Мин сдерживается, пусть и очень тянет, особенно после этого совсем не грозного предупреждения.       Он входит медленно, внимательно следя за каждой переменой в лице Чимина. Тот загнано дышит, кусает губы, не зная куда себя деть, и в какой-то момент не выдерживает и толкается вперед, насаживаясь до конца.       — Ах, хён! — сладкий стон проносится по комнате, заглушая все еще завывающий где-то со стороны телевизор.       Юнги ведет. Он не нарочно сильно сжимает Чиминовы бедра, и все же теряет контроль, начиная ритмично вбиваться в такое желанное тело. Так горячо и приятно, что просто сводит с ума. Он еле шевелит губами, нашептывая какие-то глупые извинения — слоги отказываются адекватно собираться в слова.       Чимин только машет головой и выдавливает между стонов что-то похожее на «глупый хён». Он безуспешно пытается подмахивать в ритм, но в конечном счете просто отдается на волю Юнги и все что может — держаться за его плечи как за единственную опору. В какой-то момент кажется, что он и впрямь падает и нет никакого пола под ногами, нет вообще ничего — только Юнги, его полный желания взгляд (черт, как же он мечтал удостоиться такого) и успокаивающий размеренный голос, перекрывающий все прочие звуки — даже собственные стоны, от которых уже саднит горло.       Боли нет. Если поначалу и был дискомфорт и непривычное ощущение наполненности, то сейчас удовольствие полностью перекрыло и его. Он ответственно подошел к этому и уже давно узнал, что и как правильно делать из всех возможных источников (среди которых был и более опытный Хосок, но об этом моменте позора хочется забыть, как о страшном сне). Нельзя не признать, что ради такого стоило перетерпеть смущение на ряду с желанием провалиться под землю. Чимин вообще ради Юнги готов на многое, даже на несколько лет жестокой френдзоны.       То, с каким обожанием смотрит на него Юнги сейчас, стоит всего, что угодно. Он улыбается, протягивает руку, поглаживая его по лицу ладонью и говорит:       — Чимин-и. — Хрипло. Томно. Так, что все внутри откликается на его зов.       Чимин беспомощно стонет, но не может отвести взгляда от Юнги. Это самая сладкая пытка на свете, от которой все внутри переворачивается и поджимается, но это, черт возьми, приятно.       Юнги замедляется, в противовес становится только жарче. Наклоняется ближе, все так же смотря прямо и соприкасается лбами, как ранее. Одной рукой обхватывает член Чимина и так же размеренно принимается ласкать его, подстраиваясь под собственный ритм. И все это так нежно, близко и за гранью, что Чимин окончательно теряется. Во времени, пространстве, в самом себе.       Мигающие огоньки, отстраненная неразборчивая музыка, тяжелое рваное дыхание Юнги и его темные, поглощающие глаза прямо напротив собственных, его руки, касающиеся словно везде, и это потрясающее чувство единения — все смешивается в безумной какофонии. Они кончают почти одновременно, так и не разрывая зрительного контакта.       Чимин все еще держится за него, видя, как собственные пальцы дрожат на бледных плечах, впиваются в них до красных отметин. Оргазм накрывает так оглушительно, что на какое-то время он просто отключается, а когда приходит в себя, Юнги уже лежит под боком (диван совсем не подходящее место для таких вещей) и накрывает их выуженным каким-то чудом из-под них же самих пледом.       — Хён?       — Мм? — Юнги лениво кивает, чувствуя, как начинают слипаться глаза.       За окном постепенно светлеет. Он прижимается к груди Чимина, обнимая его за пояс. Потому что Пак Чимин — идеальный ходячий обогреватель, а старческим косточкам Юнги такие жизненно необходимы. Они уже второй час просто валяются и смотрят какую-то третьесортную рождественскую мелодраму, и все это было бы точь-в-точь как типичный уютный супружеский вечер, если бы не тот факт, что они абсолютно голые и уже даже не ночь, а раннее утро. Но уютно уж точно — не хочется и пальцем шевелить и уж тем более покидать эту теплую негу.       — Ты ведь все понимал… Почему делал вид, что не замечаешь?       О, Юнги знал, что он спросит именно это.       — Если я скажу, ты разозлишься, — он не смотрит на него, но чувствует, как красноречиво сжимаются чужие пальцы на плече. Какой же все-таки ребенок. Юнги вздыхает безнадежно и приподнимается, смотря на явно нервничающего Чимина. — Просто я думал, что недостаточно хорош для тебя.       — Хён!       По правилам параллельные прямые никогда не пересекаются. Но везде есть свои исключения, тем более если в дело вступают слишком упертые донсэны, омела, тактичные (нет) друзья и совершенно дурацкие розовые свитера.