Параллельные прямые

      Всю дорогу до дома Хосок храбро отбивается от потерявшего всякий стыд Чонгука, параллельно понося́ самыми плохими словами чёртовых Техёна и Намджуна, споивших мелкого прямо у него под носом, хитрожопо подлив в его газировку соджу. Чонгук не только пытается его раздеть и липнет с поцелуями к шее, но и не стесняется озвучивать все свои желания относительно старшего, причём в самых мельчайших подробностях. И если сохранить свою одежду он пока ещё в силах, то вот заткнуть этот словесный фонтан задача уже не из простых.       Водитель, мужчина в годах, красноречиво косится на них в зеркало заднего вида, выражая свое явное неодобрение, на что Хосок может лишь нервно улыбаться, отсчитывая секунды до конца своего позора. Так неловко ему не было ещё никогда — даже на их первом свидании (а сравнивать есть с чем, это был полнейший провал), ни даже через день после него, когда Чонгук, сияя невинной улыбкой, объявил об их отношениях на весь студенческий кафетерий прямо во время обеденного перерыва. Зачем он это сделал так и осталось загадкой для человечества, но Хосок со временем понял, что от него стоит ждать всего что угодно. И это он, на секундочку, был еще абсолютно трезв.       Из такси Хосок выскакивает как ошпаренный, бегло извиняясь и таща Чонгука за руку. Поднимаются на седьмой по лестнице, потому что Хосок знает, что если дать Чонгуку хоть секунду на бездействие, тем более в замкнутом пространстве — он не преминет и стенкой лифта.       Стоит защёлкнуться дверному замку, и последние крупицы сдержанности (а были ли они?) растворяются в глубоком и абсолютно бесстыдном поцелуе, который и поцелуем-то назвать сложно. Хосок облегченно выдыхает, расслабляется и облокачивается о стену, позволяя языку младшего творить у себя во рту всё, что угодно, а рукам наконец забраться под кофту, жадно наслаждаясь каждым сантиметром оголенной кожи.       — Наконец-то, — устало хрипит Чонгук, вжимаясь в любимое тело, и Хосок притягивает его уже сам, целуя в чувствительное место на шее, негласно извиняясь. Одновременно спускается руками ниже с пояса, сжимая его ягодицы, получая в ответ громкий, перемешанный со стоном, выдох. Да, он знает, как угодить Чонгуку.       И так же знает, что дело даже не в алкоголе. Это лишь дополнительная стимуляция и причина для оправдания. Просто Чонгук сам по себе такой: привык, что если он чего-то хочет, то обязательно получит. И плевать ему на всех и вся, он своего добьется. Он избалованный единственный ребенок в семье, и если он хочет Хосока прямо посреди рождественской вечеринки в компании друзей, то его не волнует ничего, кроме одного: он, чёрт возьми, хочет Хосока. Вижу цель — иду к цели.       Хосоку это всё уже прекрасно известно, поэтому он даже не пытается ворчать, да практиковаться в нравоучительные лекции. Просто наслаждается и даёт Чонгуку то, что ему надо. На самом деле надо это им обоим, но он в жизни даже самому себе не признается.       Одно он всё же делает вопреки всем протестам — доводит их до спальни, с трудом, конечно (Чонгук вцепился в него как голодный волчара), но доводит. Печальный опыт уже как-то показал, что в суровой реальности заниматься сексом на полу или у стенки — удовольствие не из приятных и порой даже травмоопасных.       Чонгук сразу же избавляется от собственной одежды, и Хосока с этим же поторапливает — терпеть не может, когда что-то мешает соприкасаться коже. Вообще он любит растянуть все ласки-прелюдии подольше, любит поластиться, как нагловатый котёнок, и места нецелованного на теле чтоб не оставить — ни на чужом, ни на собственном. Но вот когда весь такой взбудораженный и на взводе, не мешкает. Такой пылкий, словно они не виделись по меньшей мере пару месяцев, а не только этим утром занимались всё тем же безумно горячим и неприличным безобразием прямо в душе. Он берет полувставший член Хосока в одну руку со своим, двигает быстро и рвано, целует при этом глубоко и как можно более похабно, пока не чувствует, что тот достаточно возбуждён.       Он давит на нижнюю губу двумя пальцами, и Хосок без сомнений втягивает их в рот, слегка посасывая. На языке чувствуется солоноватость от пота, но плевать, его это заводит только больше. Он прикрывает глаза и смотрит развязно, чтобы у Чонгука точно там всё жаром скрутило и крышу снесло окончательно. Прикушенная губа и задрожавшие руки доказывают успешность миссии.       Чонгук сглатывает, вытаскивает влажные пальцы и заводит руку за спину, тут же выгибаясь всем телом. Хосока всегда перетряхивает как в первый раз.       Чонгук такой красивый. По-особенному красивый, когда растягивает себя. Рот приоткрыт, ресницы дрожат на сомкнутых веках, капли пота блестят на коже, брови сведены вместе и удивительно, но он даже когда хмурится выглядит прекрасно. Мышцы на его шикарном теле перекатываются в тускловатом свете каждый раз, когда он изгибается от удовольствия. Это чертовски сексуально и красиво, завораживает непременно. Чонгук — это ходячее произведение искусства. И Хосок до сих пор не верит, что всё это досталось ему.       Он никогда не думал, что вообще сможет построить какие-то постоянные отношения. С того самого дня, как впервые осознал, что влечет его совсем не к коротким девичьим юбкам, а к плотно обтянутым школьными штанами мужским задницам; он понял, что обречён и всё, на что может рассчитывать — короткие связи на одну ночь. Ну, максимум на две. С его внешностью, в которой он никогда не находил чего-то особенного или привлекательного, надеяться на многое не приходилось. Он установил себе правило — даже не смотреть в сторону красавчиков. Ни в коем случае. Не нужны ему эти безнадежные влюбленности и драмы. Не будешь очаровываться — не придётся разочаровываться.       Он успешно следовал своему пути, жил себе, не тужил. А потом появился Чон Чонгук. Настоящий звёздный мальчик Чон Чонгук, с армией фанаток и ослепительной улыбкой. С идеальными показателями по всем предметам, высшим баллом за вступительные, с кучей медалей за всё, что только можно — спорт, пение, танцы, всевозможные конкурсы. Даже с грамотами за волонтерство, надо же. Тот, которому не нужно вливаться в коллектив — коллектив сам образуется вокруг за считанные секунды. Чонгук — это настоящая «элита» клишированных американских сериалов девяностых. Что бы он не делал, всё выходит хорошо. Он из тех, кто на баскетбольной площадке попадет в кольцо с первого раза, ни разу в жизни до этого не держав в руках мяч. Он всего несколько дней как первокурсник, а уже и с выпускниками братуется.       Чонгук из среднестатистической примерной семьи, у него успешное будущее буквально на лбу выведено. Хосок — сирота, выросший на попечении бабушки и работающий с пятнадцати, привыкший полагаться только на себя. Чонгук — всесторонне развитый и умелый, с кучей увлечений и интересов, способный с любым сойтись по общим темам. У Хосока есть только танцы и один единственный лучший друг Юнги. Чонгук — идеал, кумир для подражания. Тот, кого учителя всегда услужливо ставят в пример остальным. Ходячая неоновая вывеска «Вход воспрещен!» для Хосока.       И Хосок честно соблюдает правила, не заглядывается вовсе и внимания вот совсем не обращает. А вот Чонгук на него — да. Просто в один день подсаживается за их с Юнги столик и говорит:       — Привет! Ты же Хосок, да? Я Чонгук. Чон Чонгук. Пошли на свидание?       Юнги, который вообще не восприимчивый и не впечатлительный человек, давится рамёном. Хосоку, благо, давиться нечем, как, похоже, и соображать — даже с пятой попытки его разум отказывается адекватно воспринимать происходящее.       — Слуховые галлюцинации, что ли? — выдает он вслух, пока Чонгук выжидающе пялится на него в упор, сидит так близко и провокационно, словно хочет поцеловать. Кстати, на них пялится также и половина столовой.       — Как вы смеете осквернять своим гейством мой рамён? — мрачно фыркает Юнги и с оскорбленным видом покидает стол, прихватив тарелку своей опороченной лапши. — Пидрилы, — бросает напоследок, выискивая взглядом белобрысую макушку Чимина.       Хосок сам с себя в шоке, но говорит нет. И стойко отбивается от Чонгука ещё добрых два месяца. Два месяца он пребывает в полнейшем шоке, потому что сам Чон Чонгук бегает за ним хвостиком, клеится как может, сталкерит во всех социальных сетях и подарками заваливает. Поразительно, что его мозг не уплывает ещё на второй день, всё же Чонгук умеет сводить с ума.       Хотя, какие там два месяца? У них скоро вторая годовщина, а он до сих пор считает, что это какой-то длинный и чересчур реалистичный сон.       — И почему именно я? — как-то случайно вырывается у Хосока, когда Чонгук валяется у него на коленях, а он застает себя за тем, что уже по инерции тянется погладить его по волосам.       — Потому что, как только я увидел тебя, я сразу понял, что ты — моё, — Чонгук почти закатывает глаза, так, словно это самая очевидная вещь в мире. Он повторяет это уже раз в сотый, но Хосоку всё равно не верится.       Он всегда говорит «моё», не «мой», а именно «моё». Хосок не спрашивал, но как-то сам понял, что под этим он подразумевает что-то намного большее банального собственничества. Это так странно, но в то же время так трогательно, что каждый раз, когда Хосок осознает настоящее значение, в груди щемит невольно. Чонгук, оказывается, тот еще романтик (кто бы мог подумать), но романтика у него своя, тоже особенная, так просто и не разглядишь.       — Снова смотришь на меня так, — хрипло смеется Чонгук, наклоняясь к его лицу.       — Как?       — Словно я лимитированное издание той дорогущей энциклопедии по вселенной «Марвел», — он, конечно, тот еще мастер подбирать метафоры, но в чём-то с ним Хосок согласен. Разве что только если у лимитированного издания есть ограниченное количество копий, то Чонгук всего один такой неповторимый. Ван энд онли. Эксклюзив в чистом виде.       Чонгук стонет протяжно, медленно насаживаясь, пока полностью не садится на член, блаженно откидывая голову и почти сразу начиная двигаться. Хосок придерживает его за бёдра, впивается в кожу пальцами, все равно не поспевает за быстрым ритмом.       Точно сон, совершенно сумасшедший и потрясающий сон. Хотя даже для него эти отношения слишком идеальны. Чонгук слишком идеален.       Хосок помнит их первый раз, как тщательно готовился несколько недель морально и пару дней физически. Во всех смыслах готовился. Он был абсолютно уверен, что стоит им остаться одним, Чонгук набросится на него и отымеет во всех традициях истинного факбоя и прирожденного альфача. Хосок был готов к любому раскладу. Ко всему, что угодно. Но не к тому, что младший, после ужасно долгой прелюдии, раздвинет перед ним ноги и буквально попросит себя выебать. Именно так и сказал. «Выеби меня». И не один мускул на лице не дрогнул, и взгляд всё такой же уверенный, томный, сексуальный до мурашек. У Хосока дрогнуло всё, что только могло, да так дрогнуло, что по ощущениям сравнимо с сотрясением.       Ну не ожидаешь такого от звёздных мальчиков, тем более от тех, что умудряются словить даже в туалете, чтобы на свидание позвать. Даже сам Хосок, со скрипом, но признает, что рядом с таким здоровяком как Чонгук он такой себе актив. Но на самом же деле Хосок всего лишь такой себе гей и, что ещё хуже, — такой себе умник. А Чонгук, он как безжалостный непрошибаемый бульдозер — сносит до мелких щепок его бедный стереотипный мирок.       Чонгук чувствительный до чёрта. Весь как одна большая эрогенная зона — от любых прикосновений плавится. Пытается, не сбиваясь с темпа, потрогать себя за соски, при этом одной рукой опираясь на Хосоково плечо. Тот, как замечает его попытки, облизывает пальцы и сам принимается ласкать поочередно разбухшие и покрасневшие соски младшего, второй рукой уделяя внимание его члену. Соски у Чонгука чувствительней всего прочего, он чуть ли не дугой выгибается, стоит Хосоку к ним прикоснуться. Его так накрывает, что он неосознанно замедляется, зажмуривается сильно и сжимает Хосока внутри, так что у того цветные пятна перед глазами скачут.       Чонгук громкий. То есть, реально громкий. Он не кричит, не срывает голос до хрипа, но стонет так, что выходит еще хуже. Или лучше. Это как посмотреть — перед соседями порой стыдно, конечно, но за эти Чонгуковы стоны Хосок готов умереть, не то что там попозориться пару минут на лестничной площадке. У Чонгука стоны какие-то совершенно волшебные (как и он сам) и глубокие, их вместо музыки слушать можно — вокалист, мать его. Ему плевать на всё, он никогда не сдерживает себя и своих желаний и, что важнее, совсем не стыдится их, какими бы безумными те не были по общественным меркам. За это Хосок его в тайне уважает и, честно сказать, немного завидует такой уверенности в себе.       — Хён, хён, — с придыханием шепчет младший между стонами. Это ещё одна его привычка в постели, которая делает Хосоку безумно хорошо. «Хосок-а», «Хосок-и», «Хоби-хён», «Джаги-я» — он зовет его по-разному, иногда всё вперемешку, но именно это его, казалось бы, привычное «хён», убивает больше всего. Наверное, это что-то из разряда грязных постыдных секретов, но если и так, то внутренние демоны Хосока ликуют каждый раз, когда Чонгук обращается к нему так.       Когда Чонгук выстанывает это «хён», снова запрокинув голову так, что открывается такой потрясающий вид на рельефную шею, Хосок всё же не выдерживает. Болезненно простонав (потому что это незаконно быть таким охуенным, бесстыжий засранец), он переворачивает мелкого на спину, меняя их местами и припадает губами к шее, такой же совершенной, как и все остальное в Чонгуке. Не сказать, что переворачивает в одно мгновение или с первого раза, задача всё же не из простых, ведь этот самый «мелкий» на пятьдесят процентов состоит из мышц, на тридцать — из таланта, а оставшиеся двадцать ушли на красоту. Совести места не осталось.       А жаль. Может, если бы хоть крупица была, он бы не стал, довольно усмехнувшись, говорить ему на ухо всякие пошлости разного уровня неприличности, при этом не забывая похабно стонать и подмахивать бедрами.       — Хён? — шепчет немного иначе, касаясь пальцами щеки.       Хосок не поднимает головы, лишь мычит, зарываясь носом в его волосы. Толчки становятся реже и глубже, он накрывая ладонью член Чонгука, подстраиваясь под них, чувствует, что уже на пределе.       — Я люблю тебя, хён.       Хосок кончает, впервые за всю ночь простонав так громко, что и с «вокалистом» вполне может потягаться. Слова Чонгука словно бьют его под дых, как всегда внезапно и со всей силы. Но отдаются не болью, а наслаждением. Чем-то таким приятным и горячим, что изнутри плавит. Он беспомощно обмякает, всем телом заваливаясь на младшего и несколькими ленивыми движениями доводя его до разрядки.       Более-менее отдышавшись, он сползает, укладываясь рядом, и они долго и неспешно целуются. Разум абсолютно пуст, ни единой мысли или хотя бы намеков на них. С Чонгуком не хочется думать, хочется лишь получать его любовь и отдавать свою взамен.       Хосок не замечает, как проваливается в сон, окруженный этой теплотой и приятной усталостью. Просыпается от лёгкого покалывания внизу живота и ещё, кажется… Да, он не ошибается — открыв глаза видит хитро улыбающегося Чонгука, водящего рукой по его члену. Как само собой разумеющееся.       Этот ненасытный ребенок…       В этот раз они не спешат и полностью погружаются в наслаждение. Чонгук поворачивается на бок, призывно открывая шею и Хосок, прижимаясь к нему сзади, обнимает за пояс, толкается медленно, с каждым разом выходя почти полностью.       Уже почти утро, сонливость маячит где-то на периферии, не желая отпускать из своей неги, и всё происходящее ещё труднее воспринимается как реальность. Чонгук лениво постанывает сквозь сомкнутые губы, принимая все ласки теперь уже «смакуя» их и растягивая удовольствие. Время и пространство так расплываются, что непонятно, как долго они тонут в этом озере безграничной нежности друг другу. Непонятно и когда засыпают после повторной волны пробирающего мурашками всё тело оргазма. Всё в той же позе, прижимаясь до нулевого расстояния между.       На утро, которое обед, Хосок растерянно крутит головой в поисках исчезнувшего из-под бока тепла. Мозг спросонья только «загружается», услужливо подкидывая воспоминания о вчерашней ночи. Хосок вздыхает, принимая все свои грехи земные со смиренным выражением лица невыспавшегося студента (то есть, самого обычного) и уже было открывает рот, чтобы позвать искомое чудо, когда оно само появляется на пороге.       Чонгук улыбается, заметив, что он уже проснулся, и в одно мгновение оказывается рядом, заваливаясь обратно на кровать. Он, к слову, в одном полотенце, но волосы лишь немного влажные. Хосок принюхивается и запах чего-то жаренного достигает носа. То есть, он не то что проснулся раньше после их небольшого, но продолжительного марафона, так ещё и успел в душ сходить, да завтрак сварганить. Хосок иногда серьёзно задумывается, где Чонгук прячет этот свой генератор энергии, причем ещё и вечный, не требующий подзарядки.       — Что такое? — спрашивает он, заметив, что Чонгук пялится на него особенно влюблённо. Нет, он на него такими глазами смотрит двадцать четыре на семь, но сейчас прям блёстки сыплются.       — Я тут говорил с мамой только что…       — И? — Хосок нервно сглатывает. Обычно такая улыбочка Чонгука ни к чему хорошему не приводит.       — На этих выходных мы едем на семейный ужин знакомить тебя с моими родителями!       Хосок смотрит на дурацкое сияющее лицо «самого красивого и популярного парня универа» с пару секунд, переваривая информацию, прежде чем обреченно застонать и завалиться на спину, прикрывая лицо подушкой.       — Ты что, рассказал им про нас?!       — Конечно! — уверенно заявляет Чонгук, и Хосок бьёт его этой же подушкой.       — Да ладно тебе, хён, не волнуйся, — младший без труда выхватывает оружие из его рук, отбрасывая в сторону, и наваливается на Хосока, заключая в объятья. — Они у меня продвинутые, нормально к этому относятся. Мама вот уже давно просит привести тебя.       Хосок пытается что-то там пробурчать против, слабо уворачиваясь (попробуй тут, от Чонгука-то) от поцелуев в шею. До тех пор, пока его желудок не заявляет о необходимости пополнить его едой. Громко заявляет, и под этот аккомпанемент все возмущения совсем теряют всякие претензии на серьёзность. Чонгук смеётся, но поднимается на ноги, зовя за собой на кухню к уже ждущему завтраку (кто тут ёще и готовки мастер? Чон-идеал-Гук).       Хосок окликает его, когда тот уже стоит в дверном проеме.       — Мм? — он оборачивается, усмехается немного и облокачивается об косяк одной рукой. Эдакая модель с обложки, пафос ходячий, но… его глаза.       У Хосока от этого взгляда все внутри теплеет, цветами распускаясь. Он улыбается в ответ и говорит:       — Я тоже тебя люблю.       Звёздный мальчик Чон Чонгук называет его, простого Чон Хосока, «хё-ё-ён» и это тянет на сотню баллов по разрушению глупых стереотипов и дурацких предубеждений.