Мой личный сорт цианида

Её тело не больше не дрожит. Она не чувствует холода. Алиса совершенно, абсолютно неподвижна. Потому что она умерла. Её руки и ноги обнимают что-то большое и тёплое, похожее на мягкую игрушку. От этого ей хорошо. Она не знает что это. Не знает, что будет, когда она откроет глаза. Она мертва. Она ничего не помнит, и поэтому ей хорошо. Зато я, знаю и помню всё. И я не хочу, чтобы она открывала глаза. – Просыпайся, спящая красавица! – доносится голос откуда-то сверху. Поначалу он кажется мне звериным рыком, но Алиса узнаёт голос Марка. – Давай, я знаю, что ты здесь! – А я пытаюсь понять, как же так… почему я не замечала этого раньше? – Открывай глаза! И Алиса открывает. И я вижу прямо перед собой бледное, искаженное жуткой невообразимой гримасой папино лицо. Я знала, что так будет, но Алиса не была готова. Она кричит и сбрасывает это тело с себя, а сама пытается отползти в сторону. Марк смеётся. Я удивлённо смотрю на него. Мы на кухне. Он сидит на подоконнике, перед открытым окном. На его лице широкая зубастая улыбка. – Ты бы видела себя сейчас! – весело говорит он. – Я обожаю это выражение на ваших лицах! Оно просто божественно! – Что произошло? – спрашивает Алиса, и быстро кидает взгляд на тело, которое даже не успело ещё окоченеть. – Ты снова зажгла на «отлично»! – продолжает веселиться Марк. Алиса начинает паниковать. Кажется, это веселит его ещё больше. – Что я сделала? – спрашивает она. – Почему я ничего не помню? – О, ты всё помнишь! – смеётся Марк. – Более того, ты теперь, как слон: никогда, ничего не забудешь. – И я знаю, что это правда. Но Алиса, пока, не верит ему. – Но… – пытается возразить она. – Это, защитная реакция психики, – опережает её Марк. – Ничего особенного. Учитывая, что ты сначала умерла сама, а потом перебила всю свою семью. Алиса вздрагивает. Я знаю, что так оно всё и было. И она тоже знает, потому что она и есть я. – Зато, ты можешь хвастаться подружкам, что умеешь сосать так, что однажды довела до сердечного приступа здорового сорокалетнего мужика, – Марк говорит это медленно, явно наслаждаясь моей реакцией. – И главное – не уточнять подробностей. – О боже… – стонет Алиса. Но я знаю, что он только начал эту пытку. – Не то слово! – фальшиво охает Марк. – Но вообще, этот здоровяк – ещё похож на того, кто умер своей смертью. Если внутрь не заглядывать… Я помню всё, а Алиса не хочет вспоминать. Она садится, и начинает что есть сил качать головой. – Нет, нет, нет… – причитает она. Я знаю, что это не поможет. – У твоего брата, например, почти не осталось шеи… – она верит головой так быстро, как может. Но я вспоминаю. Потому что я, как слон – ничего не могу забыть. – О том, что ты сделала со своей мамой, я вообще молчу… – И, будто по команде, я вспоминаю и это. Образы проносятся перед мысленным взором Алисы, как в безумном кровавом калейдоскопе. Кажется, что её вот-вот должно вырвать. Но вместо этого, у неё начинают течь слюни. – Почему? – кричит Алиса. Хотя, я уже знаю ответ. – Потому что ты – злобное кровожадное чудовище, – отвечает Марк. Алиса падает лицом вниз, накрывает голову руками и пытается заплакать. Но у неё в глазах больше нет слёз. Я поднимаю глаза и смотрю на Марка. – Почему? – тихо спрашиваю я. – Почему именно я? Он спускается с подоконника, и медленно движется ко мне. Я смотрю на него, и поражаюсь: как я могла принять его за человека? Это бледное, без следа румянца лицо, рычащий голос, движения, как у персонажа кукольного мультфильма. – Это отличный вопрос! – радостно говорит он. – Я очень рад, что ты спросила! – Он подходит, и наклоняется ко мне близко-близко. – Я не знаю! – шёпотом говорит он. Потом резко встаёт, и делает пару шагов обратно к окну. – Ты не поверишь, сколько раз, как долго, и в каких извращенных формах, я задавал себе этот вопрос! Я убивал и умирал, я заставлял других убивать и умирать за один ответ на этот вопрос. – Он поворачивается ко мне, и, на мгновение, в его глазах мелькает какая-то грусть. – Твой приятель Богданов, наверное, сказал бы, что всё из-за того, что ты сама была не против. А его белокурая подруга предположила бы, что это классно и весело. А кто-то ещё, кто верит в справедливый мир, сказал бы, что ты – тупая курица, которая должна была догадаться, и сломя голову побежать в полицию, к священнику или к друзьям-бандитам. Марк снова подходит обратно ко мне – Но только не я, говорит он. – Я видел слишком много тупых куриц, умных задним числом, – И, вдруг, он с размаху бьёт меня ногой в челюсть. Я подлетаю вверх, бьюсь головой об угол стола и падаю навзничь. Хруст костей несколько секунд отдается в моей голове. Будь я жива, я наверняка потеряла бы сознание. Но теперь мне только больно и обидно. Я хочу спросить его, зачем он это сделал, но челюсть не двигается. – Наверное, Света действительно была не против, а Серёге и впрямь было весело, – задумчиво говорит он. – Какое-то время. Пока она не умерла, а он не отрезал себе причиндалы. – Я что-то мычу в ответ, хотя сама прекрасно понимаю, что не могу сказать ровным счетом ничего. Он подходит, и снова пинает меня ногой в лицо. На этот раз гораздо слабее. Это всё ещё больно, но, кажется, от второго удара челюсть становится на место. – А Эрик? – спрашиваю я, хотя уже догадываюсь, что с ним тоже всё не так. – А что Эрик? – удивлённо спрашивает Марк. – Он – мой второй отец и учитель. Он поставил передо мной всё то множество увлекательных вопросов, которые не дают мне покоя до сих пор. Мы расстались лет тридцать назад, совсем не по-дружески. Но я более чем уверен, что он до сих пор жив, хотя, ужасно об этом жалеет. – А кто тогда гнался за нами сегодня? – спрашиваю я. – Макс, – просто отвечает Марк. – Макс? – почему-то удивляюсь я. – Макс, – кивает Марк. – Он работал в полиции, но не прошёл очередную аттестацию, его выгнали, и теперь он частный сыщик, который следит за неверными женам. Я очень старался быть с ним нежным, чтобы не сломать раньше времени. Так что, думаю, он всё ещё жив. Если ты всё успеешь до утра, то я дам тебе немного поиграть с ним… – Что-то в этих словах мне ужасно не нравится. – Успею что? – спрашиваю я. Лицо Марка снова расплывается в улыбке. – Я как раз собирался рассказать тебе правила нашей маленькой игры, – вкрадчиво говорит он. – Ты готова? – Я не знаю… – честно отвечаю я. – Тем хуже для тебя, – пожимает плечами Марк. – Всё очень просто: ты умерла. И теперь ты навсегда останешься молодой. Но, увы, это совсем не значит, что ты будешь жить вечно. Знаешь почему? – Я качаю головой. – Потому что у тебя есть всего пять лет, чтобы впечатлить меня: доказать, что ты не тупой кусок мёртвого мяса, а что-то большее. Если этого не случится, то мне станет скучно. И тогда, я начну развлекаться с тобой по-своему. Знаешь, что это значит? – Я снова качаю головой. – Это значит, что ты умрёшь, – отвечает он, – умрёшь насовсем. Но задолго до того, как это наконец произойдёт, ты начнёшь мечтать о смерти. По-моему, очень простые правила, а? Я снова киваю. Марк улыбается. – Тогда, раздевайся, – говорит он. – Что? – не переспрашиваю я. После всего, что произошло, это едва ли не последнее, чего я от него ожидаю. – Раздевайся, – повторяет он. – Твою одежду выжимать можно. Ты устроила тут такой бардак, что, обычно, я бы предпочел всё сжечь. Но тебе будет полезно убрать всё это. Я послушно начинаю стягивать свитер. – Как будешь готова, – говорит он совершенно будничным тоном, – приходи в ванную, я научу тебя пользоваться упаковочной пленкой… Я раздеваюсь, складываю одежду в целлофановый мешок, и прохожу в ванную. Марк сидит на стиральной машинке и ждёт меня. – Знаешь, – говорит он, – я не хочу, чтобы ты дулась на меня. В конце концов, у тебя сегодня своего рода день рождения. Поэтому прими от меня скромный, но очень полезный подарок. И с этими словами, он протягивает мне старый мясницкий секач.