Black Carnival

Жасмин пах одуряюще сильно. Пышные темно-зеленые кусты, густо усыпанные белым, гудели и жужжали от обилия насекомых, заинтересованных цветками. Тики вытер влажный лоб рукавом, поправил съехавшую набок от неосторожного движения трепанную газету, мимоходом смахнув с края делового паука-сенокосца, и с чувством удовлетворения прикрыл глаза. До вечера у него была одобренная нанимателем сиеста, а ночью он опять будет помогать разгружать повозки. Ящики с едой — это не хухры-мухры, тут нужно было хоть какое-то доверие начальства. Тики, три недели валандавшийся по всему городу с несерьезными устными поручениями и рваными записками на краях газеты до поставщиков и обратно, наконец-то получал что-то серьезней бесплатного обеда и ужина — свою маленькую комнатушку, где даже кровать была и маленькая тумбочка у окна. Плюс теперь он мог немного подработать днем в другом месте, где сегодня и пробыл до полудня. А теперь отдыхал, ничуть не обеспокоенный влажной жарой, многообещающе намекающей на надвигающуюся грозу. Птицы летали и гомонили, как заполошные, чьи-то пчелы над его головой усердно елозили мохнатыми брюшками по цветам, мажась в пыльце. Хотелось провалиться в дремоту до самого дождя, и юноша счел эту затею более чем удачной. — Не отставай, Аллен, — веселый мужской голос разбил жаркую душноту полуденного мая. Тики заинтересованно открыл один глаз и чуть-чуть приподнял газету, выискивая говорившего. Голос и названное им имя были ему незнакомы. В глаза моментально бросился высокий темноволосый мужчина, почти волоком тянущий по земле тяжеленную, видавшую лучшие годы сумку, латанную настолько многократно, что состоящую уже из одних разноцветных заплат. Следом за мужчиной шагал неприлично серьезный мальчик, несущий в руках поношенный, запыленный цилиндр. Тики обратил внимание, что мальчик одет в почти новое, но явно с чужого плеча — курточка болталась на узких плечах, все время перекашиваясь куда-то на сторону, штаны пришлось высоко на поясе подвязать, рубашонка с закатанным рукавом скрывала трепаные манжеты. Держащиеся еще, но давно разношенные кем-то мягкие сапожки почти без жесткой подошвы, словно из картинки зимы, требовали замены — мальчик характерно припадал на одну ногу, словно раненная птица, а когда на ступенях он запнулся, парень мельком разглядел на подошве болтающего сапога неровную дырку. «На старый гвоздь наступил, рванул, а может и на осколок», — наметанным глазом определил Тики, напоследок окинув парочку цепким взглядом. Мужчина был одет попроще — старое светлое пальто в рыжих разводах присохшей глины кое-где, полосатые брюки с отпоротым нижним краем, который раньше кто-то заботливо подшивал — вещица явно была добротная, чужая, и безнадежно затасканная. Ботинки со сбитыми каблуками. Рубашку не было видно, но Тики был уверен — рукава там такие же безобразные, как у него. Словом — свой в доску трудяга, с таким проблем не будет, вечером можно будет и подсказать, куда податься, коли вопрос встанет. Тики сам обещал вырасти таким же — в латанных вещах, темноволосым и сезонно-косматым — зимой оно все теплее, когда волосы не стрижены. Правда, все-таки без ребенка, хотя — какие его годы! Парнем он был симпатичным, пусть и посмуглее других. На него даже дочка хозяина таверны тут поглядывала, все на праздник звала вместе пойти. Только он из-за ее дурости чуть на орехи не отхватил. Еле открестился, когда ее отец ему вместо ящика вина для какого-то начальника, сунул дулю под нос, да за шиворот ухватил. Допытывался все, было у него что с его доченькой ненаглядной, не надурила ли его девка с южанином, которого какие-то черти понесли из поезда выйти на их станции. «Заяц» Тики не стал рассказывать, что за черти ему нужду выходить вообще обеспечили. И кое-как объяснился со взбешенным мужичком, который может и сопел ему в щеку всего, а жилы на красной шее вздувал так, что Тики ожидал неминуемого ущерба своей физиономии. Но нет, обошлось. Хозяин оказался мужиком отходчивым, потом угостил молодым вином, извинился, ежели испужал. Объяснил, что девка давно уже на выданье, а перед самой свадьбой — всего полгода до нее — дурить начала: тут хвостом покрутит, там молодчику поулыбается. Хоть в глаза будущей родне не смотри. Тики, подмахнувший уже вторую кружку, скорчил физиономию посерьезнее и поскреб щеку с темным пухом волос. Потом допил остатки вина и на полном серьезе начал твердо рассказывать, что у него на родине (которую он в глаза не видел, нагулянный ублюдок какого-то заезжего искателя лучшей жизни, а может и дворянина какого, кто его разберет) после договора о свадьбе невесту садят приданное делать — занавески шить да полотенца вышивать, чтобы было, что в новый дом взять. Хозяин горячо одобрил, вздохнул, что Тики — парень умный да хороший, хоть и чернявый весь, каких у них не бывает. Но ничего, и для него найдется счастье. И ливанул благодарному труженику еще вина. А потом еще. Вечером, когда Тики вернулся к хостелу с вином, его вынужденная неловкость успела сгладиться, а хорошее настроение — осталось. Тики зарекся смотреть на здешних девок с мыслью осесть — черт знает, что у них на уме, будет такая все другим подмигивать, да хвостом крутить. Страшные они существа, эти женщины — хоть и красивые. А он лучше ездить будет, мир посмотрит. Может тоже подберет однажды пухлощекого мальчонку, как сам на ноги худо-бедно встанет и зарабатывать начнет. В пятнадцать оно как — и думать забудь о попутчиках. Утянут вниз камнем на шее, вытянут деньги — Тики попробовал как-то, не понравилось ему такое соседство. Удовлетворившись сделанным анализом и позабыв уже о новых постояльцах, Тики втянул носом душистый запах жасмина, сладко зевнул и поправил газету из двух листов на место. Чтобы и без того смуглое лицо не стало совсем темным от солнца. Лето вступало в свои права, а Тики вступал на тропу, которая определила ему судьбу, расчертила таблицу длин и широт, наметила дольки меридианов через линии жизней. История его еще даже не начиналась.