Ненависть

      Мир пуст.       Реальность словно превратилась в сюр. Острое ощущение иллюзорности происходящего не покидало оцепеневшего Ларина, пока он старался осознать свое положение. Рассудок помутненный, словно в сильном опьянении, и запоминается только яркая боль в нижней части спины — остальное смазано и смутно: лица, помещения, действия. Сознание абсолютно пусто. Ни одной мысли, ни одной эмоции. Апатия.       На ватных ногах Дима черт знает как ковыляет, чуть ли не шатаясь из стороны в сторону, до собственной квартиры, двигаясь как во сне: совершенно неосознанно — не понимая, что делает и где находится. Со стороны создается впечатление, что он под сильным наркотиком: возможно, поэтому редкие оставшиеся в позднее время прохожие шарахались, обходя за несколько метров.       От вязкой прострации Дима отошел только когда подставил лицо под горячие струи душа (отчаянное, бессознательное желание отмыться не покидало). Все тело пробрало жуткой, холодной дрожью, словно кто-то ударил под дых. Словно очнулся, вынырнув из-под воды — иронично, не так ли?       Как только состояние шока рассеялось, разом нахлынули и воспоминания, и неимоверно острые — контрастные, разнообразные — чувства — так, что хотелось завыть от отчаяния.       Грязный. Поношенный. Использованный.       Ларин открыл рот в беззвучном крике и обессиленно сполз по стенке душевой. Задыхается от глухих рыданий — всхлипываний — и дышит рвано, учащенно. Тело трясет, бьет крупной несдерживаемой дрожью, которая никак не желает уняться. Дима закрывает ладонями мокрое — не то от слез, не то от капель душа, — лицо. Губы подрагивают в молчаливом плаче, грудь резко вздымается и опадает, будто у загнанного животного. Хотя, так себя он и чувствует: жертва.       Резким, отчаянным движением Дима выхватывает жесткую мочалку и остервенело трет предплечье, сдерживая рыдания. Слезы застилают глаза, и только почувствовав неприятное жжение Ларин также резко отдергивает руку: кожа сильно покраснела. Слабыми пальцами Дима, хватая воздух раскрытым ртом как выброшенная на берег рыба, тянется к внутренней стороне бедер: может, чувствуешь себя таким грязным из-за засохшей спермы?       Движения механические, ломаные. Тело словно наливается тяжелым свинцом, но дерганность выдает отчаянную панику. Становится жарко из-за волны стыда: практически осатанело растирает кончу, сильно морщась от режущей боли в заднице. Осторожно трогает разбухшую, раскрасневшуюся — вывороченную — дырку и в ужасе отдергивает пальцы: мерзко, стыдно, жалко.       На ум невольно приходят картины с пытками, когда с людей заживо сдирали кожу. Отчаянно хочется выбраться из ставшего таким чужим, незнакомым, тела, избавиться от шкуры, словно сдавливающей органы; сознание будто отделилось. Кровь оглушительно стучит в ушах, заглушая шум льющейся воды. Вспышками, флешбеки поражают мозг — проводя ладонью по бедру, Ларин отчетливо вспоминает, как пальцы насильника до синяков, до побелевших пальцев сжимали, как тиски, его. Хочется реветь.       Неимоверно противно прикасаться к собственному телу. Его словно испачкали — уже навсегда. Въевшееся ощущение порочности и вины не давало покоя, но Дима судорожно, крепко схватился за плечи, скрестив руки и поджав под себя ноги — острые ключицы, позвоночник, лопатки стали еще сильнее выпирать.       Попытка сбежать, но она никогда не обернется успехом — что Уткин прекрасно осознает, свернувшись калачиком на полу и сдавленно всхлипывая. Дыхание спирает от одной жуткой, горькой мысли: «почему это произошло со мной»?

***

      По счастливой случайности, на данный момент Ларин находился вне отношений, а поэтому и квартира пуста: можно не бояться показаться слабым, не нужно сдерживаться и стыдливо прятаться. Хотя не хватало сил признаться в психологической смерти даже самому себе: Дима продолжал убегать. Врать и делать вид, что ничего не произошло.       Вот только уверенность в этом моментально испаряется, когда, спустя долгие минуты, Ларин выходит — опасливо, чуть ли не озираясь, — из ванной комнаты, словно из убежища, и видит в зеркале свое отражение.       Диму передергивает от отвращения, и он с трудом сдерживает рвотный позыв.       Из зеркала смотрит будто совершенно другой человек — постаревший, осунувшийся, странно исхудалый, словно разом выжали все жизненные соки. Не личность — безразличная ко всему вещица. Посеревшее лицо с заметными мешками под глазами, глазницы — зияющие дыры; тело пробирает холодный ужас. В помутненных, темно-зеленых глазах плескается такая испуганность, такая затравленность, что смотреть больно. Стало бы жалко, не будь так страшно.       Даже фигура словно стала меньше — возможно, из-за сгорбленной осанки, почти что в форме буквы S. Не то чтобы костлявость, но создается ощущение, что тонкая кожа обтягивает только жесткие мышцы и широкие кости — словно высушенный. Подавленность — даже раздавленность — в буквальном смысле. Ларин весь съежился, как будто бы защищаясь или стараясь раствориться, исчезнуть: руки согнуты в локте, ладонями, с остро выпирающими косточками в кисти, неосознанно прижаты к груди; выражение лица застывает напряженной маской.       Пересиливая себя, Дима подходит ближе к зеркалу и внезапно замечает краснеющую гематому на шее; паника нарастает.       Мозг пронзает внезапная догадка. Ларин резко задирает длинную футболку, и мысль подтверждается: на бледном животе видны яркие следы — почти царапины, — будто от натертости. Чуть приспускает домашние штаны. На бедрах и ягодицах отчетливо заметны алые кровоподтеки — паника комом подступает к горлу. В глаза бросаются синяки на тощих голенях, разбитые угловатые колени.       Тревога усиливается, и Ларин, будто ошпаренный, резко отдергивает руки от собственного тела, почему-то ощущая вязкую вину и стыд. Теперь, после увиденного, кажется, что оставленные насильником следы — как метки собственности, символ присвоенности, — горят огнем. Вновь хочется принять душ и соскрести их, подобно приставшей грязи.       Дима из последних сил пытается сохранить спокойствие и невозмутимый вид хотя бы внешне, но его с головой выдает рваное, сбитое дыхание, как у загнанного пса. Резко отворачивается от зеркала. Нужно забыть ужасную картину, но в сознании тут же появляется другая: отражение Хованского, вжимающего извивающегося Диму в умывальник. Лицо искажено победным оскалом, взгляд наполнен низкой, грязной похотью. Такие властные, уверенные движения — и такой забитый, беспомощный Дима.       Ларин пытается восстановить бешеное дыхание, но начинает задыхаться, как будто астматик — полной грудью набирая воздух, жадно хватает ртом, и никак не может вздохнуть. Бежать некуда, спастись нельзя. Безвыходность. Мысль нагоняет приступ паники, и Ларин, не сдерживая себя, резко шагает к окну, а затем назад.       Голова пуста, словно затуманена. Страшное ощущение нереалистичности происходящего — и вместе с тем до жуткости реалистичные воспоминания. Мечется по комнате из угла в угол, испещряя шагами комнату, но забыться все равно не удается.       Отчетливо в воображении встает образ грубого, высокого насильника. С мерзкими светло-коричневыми короткими кудряшками, отвратительной фигурой и похотливым серо-голубым взглядом. С искривленными толстыми губами в гнусной ухмылочке и приподнятыми бровями. С сильной хваткой и садистской жесткостью. Ларин искренне не понимал, как в принципе пережил насилие, оставаясь в сознании и не умерев от невыносимой брезгливости.       Дима чувствует себя как загнанная, пойманная в ловушку жертва без возможности выбраться и спастись. Ноги уже начинают ныть от бессмысленной ходьбы, поясницу и зад ломит от боли. Едва справляясь с накатившим отчаянием и паникой, Ларин резко опускается и забивается в пустой угол, поскуливая, как побитая псина — сначала тихо. Сердцебиение учащается до невозможной скорости. Дима хватается и зарывается пальцами в волосы, запрокидывает в истерике голову; комнату пронзает душераздирающий, истошный крик — плач.

***

      Утренняя тишина нарушалась лишь глухими рыданиями. Голос дрожащий, вот-вот сорвется. Дима бьется в истерике, заходясь в всхлипываниях; рывками хватает воздух и весь трясется, уткнувшись и обхватив руками острые колени. Рассматривает сквозь слезы собственные ширококостные, покрытые мурашками, кисти: тремор и холодные, как у трупа, пальцы — несколько широкие, будто укороченные; костяшки разбиты в кровь.       Истерика вновь сменяется апатией: Уткин остекленевшим, мутным взглядом тупо смотрит в одну точку, не шевелясь — только мелко дрожит. Все внутри цепенеет — мозг пронзает воспоминание о сильной боли, о том, как сводило все тело, как ярко ощущался член в сокращающемся, сжимающемся анусе.       Мир кажется бессмысленным. Мир опустошен, разбит, выворочен наизнанку. Остается только горечь и апатия.       Над ним надругались, осквернили, втоптали в грязь. Сломали. Горькие, злые слезы вновь наворачиваются на раскрасневшиеся глаза, но внезапно слух режет трель звонка. Кто-то пришел.       Нервно дернувшись, Ларин рывком встал, лихорадочно обдумывая, что делать. Наконец, не придумав ничего лучше, взял нож и опасливо, чуть ли не крадясь, пошел к двери.       Пришедшим оказался Лиепа; по телу прошлась горячая волна облегчения.       — Дима? — немного настороженно позвал Стас, озадаченно оглядывая застывшего, будто в прострации, Ларина.       — Да… Извини, Стас, — быстро спохватился тот. — Я вчера ушел один, были… дела.       — У тебя все нормально?       Вопрос застигает врасплох. Ларин нервно кусает губу, сам того не замечая прокусывает до крови. Дыхание мигом учащается, моргает через раз, неравномерно — кажется, тик.       — Д-да, — почти шепотом произносит, сам понимая, насколько неестественно это звучит.       Лиепа вопросительно приподнимает брови, но учтиво игнорирует и, как ни в чем не бывало, бросает что-то вроде «ты держался хорошо, молодец». Дима даже не слушает — кивает, из последних сил пытаясь сохранить привычную хладнокровность и спокойствие, уже хочет выставить гостя за дверь, но некстати все рушится.       — Засос? Вот почему ты задержался, — понимающе ухмыляется. — И кто же она?       Внутри все холодеет. Нестерпимо хочется ударить, но Дима прекрасно осознает, что Лиепа ничего не знает, а поэтому не виноват. «Нужно соврать, давай же!»       — Это… не она, — еле выдавливает из себя Ларин и едва сдерживается от фейспалма. Понимает, что больше не может скрываться, и, предупреждая вопросы, сбивчиво тараторит: — я был против. Я не хотел, меня… — не хватает воли закончить фразу — может, если не признавать, то можно притвориться, будто ничего не было? Сглатывает подступающий комок слез, жмурится.       Лиепу будто облили ледяной водой — видимо, он даже не знает, как отреагировать. Ларин резко выдыхает и уже собирается скрыться в квартире, но Стас, не подумав, хватает его за запястье — тело пронзает ледяным ужасом. Дима в панике вырывает руку и отшатывается назад, как запуганный, дикий зверь.       — Я не хотел, — Стас выглядит растерянным, глядя на отпрянувшего друга. — Кто? Хейтеры?       «Хейтеры, — горько, мрачно смеется в мыслях Дима. — Именно хейтеры».       — Мне… Я не могу говорить об этом, — неопределенно выдает Ларин, до конца не понимая, почему скрывает правду. Возможно, это будет еще большим позором, чем теперь. Неимоверно стыдно стоять здесь, физически ощущая жалость к себе. Корит себя за слабость.       К счастью, Лиепа кивает и, ободряюще что-то сказав в ответ, тактично удаляется, за что Дима остается ему безмерно благодарным. Уверенность теряется во всем — но Стасу доверять можно.

***

      Мерзкое ощущение предательства и обиды, будто тебя подставил самый близкий человек, никак не покидает. Ларина доводит до отчаяния сам факт того, что Хованский — один из самых знакомых, — ненавистных, но хорошо знакомых, — людей пошатнул весь мир Димы. Подло разрушил и растоптал волю. Отымел.       Горячая, справедливая ярость. Дима мечется в порыве сильной, яркой злобы — она буквально душит, разрывает изнутри. Хватает кружку и с размаху кидает ее об пол, чувствуя странное, мрачное удовлетворение — будто вскрыл гнойный надрыв. Стискивает челюсти, сжимает кулаки, весь напрягаясь — и понимает, что весь ворох эмоций, начиная от вязкого стыда, горечи, обиды и заканчивая страхом, отчаянием, злобой и ненавистью, — никуда не исчез. Появляется лихорадочная мысль, что мир не то место, в котором стоит оставаться.       Ларин растерян, он не знает что делать и что думать. Будто сходит с ума — мысли комом скопились в голове, смешиваясь в непонятный гул. Дима истощен, неимоверно устал и не знает, чего хочет. Расфокусированный взгляд цепляется за нож.       Первая мысль — суицид, но тут же перед глазами встает отвратительная картина: Юра, заломив руку Диме, нещадно, наслаждаясь мучениями, прижимает его, не давая двигаться. В эту секунду Ларин чувствует ошеломляющую, жуткую ненависть. Такую хладнокровную и осознанную, такую горячую и сильную.       Кажется, в его жалком, хрупком — разбитом — мирке появился новый светоч: живое, страстное желание если не жить, то мстить.