Ненависть

      Сложно сказать, что именно ощущали они по отношению друг к другу. Юре казалось, что, блять, невозможно быть настолько разными — противоположными — людьми, но буквально каждым движением, каждым брошенным словом Дима вызывал смесь отвращения, презрения и жгучей ненависти. Хотелось унизить, раздавить, растоптать — и уже не просто на баттле, на словах. Вероятно, Ларин ощущал по отношению к нему то же самое.       Последний стоял у раковины, умываясь. Пиджак сложен рядом, рукава черной рубашки закатаны. Взгляд Хованского мимолетно скользнул по коренастой фигуре противника: тонкая темная ткань, заправленная в брюки, плотно обтягивала крепкий, сухопарый торс с достаточно широкими, заостренными плечами, очерчивала талию и выдавала сутулую, но даже изящную спину. Судя по тому, как изменилось выражение лица Ларина, тот заметил Юру в отражении зеркала.       — Не можешь провести без меня и минуты, Хованский? — голос звучал устало, хоть и по-прежнему Ларин держался уверенно-нахально, несмотря на то, что желудок сводило от голода — с утра ни куска во рту — а ноги уже дрожали от измождения от нервотрепки и волнения за сегодняшний день.       Юра счел нужным проигнорировать выпад противника.       — Надо же, ты без пива, какая редкость!       Сомнений не осталось. Ощущая странную ясность, Юра почти вплотную приблизился сзади, наблюдая за тем, как напрягается Уткин. Разница в росте и телосложении играла только на руку — будучи выше на полголовы, Юра легко занимает ведущую роль.       — Ради тебя оставлю и пиво, — ухмыльнулся Хованский.       Если Ларин и удивился, то не подал виду, хотя выглядело это достаточно странно и компрометирующе.       — Ты принял мои слова слишком серьезно? Ну, вынужден тебя разочаровать: я не гей. В отличие от тебя, — Дима развернулся, глядя прямо в глаза, и намекнул на выпирающий стояк. — Так что можешь пойти нахуй.       И почему все оскорбления связаны с сексом? Юра осклабился и пресек попытку противника выбраться из странных объятий.       — Нет, Димочка, сегодня нахуй пойдешь ты.       Кажется, в глазах Ларина мелькнула паника. Однако спесивый вид ублюдок так и не потерял, а лишь высокомерно фыркнул и вновь попытался оттолкнуть Юру.       — Ты совсем поехал? — поинтересовался Ларин. — Уже не смешно. Пусти, пес.       Юра окончательно перестал контролировать поведение и рванул Ларина на себя, получив странное удовольствие от охуевшего выражения лица.       — Я, блять, и не шутил, — прижимая Диму к холодной стене, прошептал Юра. — Я отымею тебя по-настоящему, ты этого еще не понял? — размеренно-наглая, неимоверно самоуверенная интонация Хованского выбешивает моментально.       — Ты пьян, мудак, протрезвей наконец и еще раз пораскинь своими скудными мозгами, — сквозь сжатые зубы процедил Дима, которого бесцеремонно прижимали к холодному кафелю лицом.       — Да ты потек уже наверное, м? Не противься, все равно выебу. Ты и еще попросишь, Уткин — шлюхам нравится, когда их имеют.        За такое уничижительное обращение и тон отдельно хотелось ударить — желательно, ногой, и не один раз. Оскорбления на почве насильственного секса сбивали с толку и откровенно выводили из себя: пугали, унижали, заставляли чувствовать себя хрупким, беззащитным, зависимым, таким слабым… К такому паршивому ощущению примешивается еще и досада: унижает не просто мужчина, а, сука, Хованский.       Мурашки прошлись по телу от мысли, что Юра находится настолько близко к нему, что Ларин ощущает горячее дыхание на затылке, и, кажется, чувствует сквозь ткань брюк стояк. От этого стало не по себе, и Дима предпринял еще одну попытку побега — резко дернувшись, ему удалось ослабить хватку врага, но ненадолго.       Юра игнорирует поползновения жертвы и бьет коленкой, подсекая и обездвиживая Ларина. В ответ слышится лишь сдавленный вдох, что, впрочем, не останавливает Хованского. Мозг словно перестал работать: остается лишь желание доставить как можно больше страданий и унижений ненавистному врагу.       И если ненависть они еще могли разыгрывать друг к другу на камеру, то в презрении — абсолютно искренни. Поэтому Ларина передергивает от жуткого отвращения, когда он ощущает прикосновение Хованского; поэтому он отчаянно вырывается, из последних сил пытаясь отстраниться и пресечь любые действия Хованского; поэтому он старается увернуться от мерзкого запаха перегара.       Дима до последнего отказывается верить в происходящее. Он буквально задыхается, захлебывается от той сильной ненависти, которую ощущает сейчас по отношению к Юре. Ларин не оставляет попыток спастись, хотя находится почти в полной власти насильника — сильный толчок прерывает и эти попытки, выбивая из Димы болезненный стон.       — Сука, я ненавижу тебя! — уже в полный голос кричит Ларин, давясь собственным бессилием, страхом и ужасом перед наступающим. Мало того, что он ощущал отвращение при одной мысли о гомосексуальном акте, тем более в принимающей роли, — ведь его всегда интересовали только девушки! в «прямой» ориентации повода сомневаться не было; — но осознание, что ебать его будет никто иной, как Хованский, внушало сильнейшее омерзение и желание сдохнуть прямо сейчас, лишь бы не переживать эту пытку.       — Как и я тебя, Димочка, — выдыхает прямо в лицо Хованский, похабно ухмыляясь и руша последние надежды Ларина. У последнего перехватывает дыхание и бьет крупная дрожь от этой ухмылки — такие заинтересованные взгляды он ловил на себе и на самом баттле, но тогда это не было первой проблемой. От одного этого только появляется острое желание вымыться несколько раз или, желательно, содрать кожу, будто бы чешущуюся от въевшегося отвращения. Юра чуть ли не облизывается от такой яркой реакции врага, ведь в планах на сегодня полностью уничтожить эту нахальную, желчную и дохуя самоуверенную суку — психологически и физически.       Нестерпимо хочется ударить по наглой физиономии насильника, но почти животный страх на грани паники сковывает тело и мешает думать здраво. Дима невольно обмякает в крепкой хватке Хованского, а тот, уже освоившись, тянет руки к ширинке жертвы, придавливая последнюю своим весом к стене.       — Сука, ты еще не успокоился?! — недовольно спрашивает Юра, когда Ларин в очередной раз пытается отбиться — видимо, прикосновение к самому дорогому вселило новые силы, — и у него почти получается нанести ощутимый урон насильнику острым локтем в грудь, но Хованский сгорает от слишком невъебического желания унизить Ларина, а поэтому игнорирует и этот потуг; лишь действует быстрее, потому что справляться с извивающейся жертвой все сложнее. Юра хватает Ларина за так удобно подставленный локоть и выворачивает руку, заводя за спину — теперь и держать его удобнее. От бессилия Дима сжимает свободную в кулак и бьет по стене, рыча сквозь сжатые зубы.        Юра, по-прежнему наваливаясь весом на жертву и крепко держа ее, вновь лезет к молнии. Теперь Диме никуда не податься — сзади он ощущает ебучий стояк Хованского, а спереди его руку. Она немного трясется от адреналина и выпитого алкоголя, но Юра ловко, одной рукой, снимает ремень брыкающейся жертвы, уверенно расстегивает таки ширинку врага и резким движением спускает узкие брюки до колен, которые спадают до щиколоток из-за тяжелого ремня.       Ларин невольно сводит тощие ноги вместе и закусывает кулак с рассеченными в кровь костяшками, чтобы не взвыть от омерзения и злобы. Зажмуривается, пытаясь абстрагироваться от пиздеца, что происходит прямо сейчас. Юра пресекает и эту попытку — у него срывает голову от одной только мысли, как унизит до скрипа зубов ненавистного врага. Бешеное, совершенно звериное злорадство — одуряющая и головокружительная ненависть. Тягучее предвкушение и легкое покалывание внизу живота, будто долго ждал нечто великолепное и вот-вот получишь. Рассудок теряется, остается только мстительная, садистская, торжествующая радость: от состояния жертвы, от собственного желания, от предстоящей пытки. Мелькает страшная мысль, что действительно не ощущаешь ни капли сострадания, но толика здравомыслия заглушается резкими эмоциями и вожделением.       Юра, едва касаясь губами, шепчет на ухо:       — Выебу, Уткин. — Фраза вызывает новую волну злобы и не детского страха. Пробирает от ужаса. Становится по-настоящему жутко.       Жертва нервничает, жертва боится — и Хованский получает садистское наслаждение от одного только факта, что в буквальном смысле загнал травоядного в угол. Дима язвительно рассмеялся бы в лицо каждому, кто посмел представить подобную картину — и тем не менее она воплощалась в реальность.       И правда хочется истерично, безумно хихикать с такой чернушной иронии: всего полчаса назад Ларин выебисто высмеивал Юру, выбешивая его непробиваемым высокомерием и пафосом. Жестоко насмехался над нелепым образом «гангцстера-альфача» и «хищника», выводя из себя противника. И вот сейчас, в эту секунду этот жалкий псевдогангстер крепкой хваткой держит Ларина, заломив руку, и вполне серьезно собирается совершить настоящее, а не псевдоизнасилование.       — Хватит упрямиться уже, епта, — стягивает с отчаянно лягающегося Димы трусы и коленом разводит его ноги. — Не строй из себя святошу-недотрогу: мы оба знаем, кто ты на самом деле, Лар-рин.       Дима из последних сил сдерживается, чтобы не впасть в настоящую истерику, и дышит урывками — хрипло, сдавленно. Начинает болеть заведенная немеющая за спину рука, но это кажется мелочью по сравнению с тем ужасом, который заставляет неметь и холодеть все тело. Впрочем, хуже осознания, что сейчас он — он! мужчина, сильный, независимый, гордый любимец тысяч и тысяч, — не лучше любой подзаборной шлюхи, нет. Из-за разведенных ног опора становится слабее, поэтому приходится свободной рукой облокачиваться о стену — подаваясь назад.       — Мерзкая псина… Я подам на тебя в суд, ты так просто не отделаешься от меня, — злобно шипит Ларин сквозь зубы и в отчаянье утыкается лицом в сгиб локтя, будто прячась. — Я, сука, в могилу тебя сведу, ублюдок!       Угрозы особо не трогают Юру, который, окинув похотливым взглядом оголенный, едва прикрытый краем рубашки, зад врага, вспомнил о собственном ноющем стояке и ощутил прилив пьянящей похоти — страстной, поглощающей нежности. В следующую секунду уже раздался звон от упавшего пряжки ремня на холодный пол. Ларин первый раз поблагодарил судьбу за неудобную, незавидную позу: по крайней мере, он не видит насильника.       — Как же я давно мечтал об этом, Дима, — Ларин почувствовал горячее дыхание врага на шее и то, как Хованский вплотную приблизился — буквально так, что холодной от пота спиной ощущалось его тело, а задом — член. — Уверен, ты тоже грезил, — словно желая пометить свою собственность, обозначить право на нее и продемонстрировать полный безнаказанный контроль над ней, Хованский пробует на вкус солоноватую кожу врага. Легко проводит языком по шее к мочке уха, оставляя скользкую дорожку и причиняя неимоверные страдания от отвращения жертве. Чувства контрастно смешиваются: экстаз от растаптывания уверенности в себе и самообладания врага переплетается с бешенством -порывом, из-за которого Юра почти неосознанно действует сейчас.       Ненависть, ненависть и желание уничтожают любой контроль и адекватность.       Хованский отстраняется от трясущегося противника, почти любовно разглядывает — любуется — жертвой. В раскоряченной, жалкой позе, Дима сгорает от стыда и ненависти; выпирающий кадык дергается от рваного, сбивчивого дыхания. Сипит; грудь резко подымается и опадает, сердце стучит бешено, словно сейчас разорвет грудную клетку. На ум приходят сравнения не то с испуганным, загнанным в погоне кроликом, не то с трепыхающейся в клетке птицей. Не будь так охуительно-доставляюще, Юра, должно быть, почувствовал толику сострадания.       Черный цвет рубашки контрастирует с белеющей в сумраке комнаты, тощей задницей и стройными ногами. Юра не справляется с искушением и, едва прикасаясь, проводит ладонью от позвонка и ниже: гладит изящно изогнутую поясницу, задевает кончиками пальцев выпяченный зад. Оценивающе, беззастенчиво осматривает, будто свою вещь — Дима умирает от омерзения.       У Димы тонкая, бледная кожа — а сейчас почти как у мертвеца — через которую просвечивают выпирающие вены. Хованский соблазняется и, по-прежнему крепко сжимая острый локоть, проводит по широкой, костлявой руке, щупает синеватую жилку — словно обследуя, насколько далеко жертва позволит пойти в уничтожении личных границ. Ларин стискивает челюсти и терпит, успокаивая себя тем, что это далеко не худшее — но от унижения все-таки наворачиваются слезы.       Впрочем, прелюдии на неблагодарного засранца на сегодня достаточно. Особо не волнуясь, Юра смочил свои пальцы в слюне — конечно, хотелось заставить Уткина сделать это, но пришлось бы слишком долго возиться со строптивым упрямцем, — пару раз провел по истекающему предэякулятом члену и приставил головку к узкой дырке. Дима не рискнул дернуться еще раз, но мысленно уже умер от ебаного стыда и задышал еще чаще. Стоит как вкопанный, заледеневший от ужаса.       Хованский с недовольным «что ж ты узкий такой ептабля» толкнулся, но головка выскользнула из тугого ануса. — Ну, бля, ща растягивать нормально будем, — и потянул жертву к раковине, заставляя опереться об нее.       К несчастью — по крайней мере, для Ларина, — в зеркале отражалось все происходящее, и Дима увидел свое побледневшее лицо с красноватой скулой (видимо, от трения о стену), растрепанные волосы и ухмылку Хованского, выдавливающего мыло из дозатора себе на пальцы. И не только ухмылку — внутри все сжалось, когда Дима заметил и вставший хуй немаленького размера; никак не может унять крупную дрожь от страха от неотвратимо приближающегося унижения.       Посеревшее от страха лицо жертвы заметил и Юра, окинув ее хищнически-оценивающим взглядом, от которого бросало в мороз. От того, как Ларин с покорным ужасом, на грани срыва, наблюдал за подготовкой к пытке, член стоял как каменный — великолепно осознавать, что Димочка смирился со своей унизительной участью и почти что признал нелестную роль.       — Пrекrати… Все еще можно остановить — едва выговаривал свое грассирующее «р».       — Где же твоя выдержка, Уткин? Или ты такой сдержанно-недоступный только на камеру? Ломаешься, а сам мечтаешь, как бы кто-нибудь присунул, — Хованский размазал мыло по пальцам, надеясь, что это сойдет за смазку. — Ты только не зажимайся, ладно? Тебе же лучше будет, — с этими словами Юра приобнял сзади жертву, одну руку запуская ему под рубашку, а другую приставляя к анусу.       — Сука, нет! — Дима судорожно всхлипнул от жаркой волны позора и унижения. — Нет, нет, нет! — пальцы легко скользнули внутрь; от неприятных ощущений Ларин прогнулся в спине, а Хованский, получая немалое удовольствие от его мучений, протолкнул еще один палец, раздвигая горячие узкие стенки. Будучи опытным в анальном сексе — а дырка Уткина почти ничем не отличалась от дырок баб, которых он трахал — Юра знал, как доставить максимальное неудобство врагу. Ебанутый, перепуганный до усрачки Дима действительно зажимался, причиняя себе, помимо дискомфорта, боль — ну, что ж, его предупреждали.       Щупать жертву — приятно. Юра легко провел вверх по поджавшемуся животу, оглаживая щуплые бока и острые ребра. Коснулся выпирающих бедренных косточек, обвел пупок, пощекотав. Дима выгнулся, пытаясь спастись от дискомфорта — бесполезно; вперил взгляд в собственные упершиеся об умывальник побелевшие от напряжения руки, едва слышно, тонко завизжал — мыло жгло анал, терзаемый твердыми грубыми пальцами.       Возможно, будь Ларин более покладистым, Хованский развел бы его на добровольный секс — чтобы Дима сам насаживался на член и стыдливо стонал при этом, а не мечтал убить самым жестоким способом, чтобы подставлял шею для поцелуев, а не уворачивался от прикосновений, чтобы брал в рот и сглатывал после, а не морщился при взгляде на партнера. Хотя, пожалуй, потерялась бы главная изюминка — ведь ощущать полный контроль над жертвой, мучать — еще приятнее: власть и доминирование, подчинение и унижение. Словно желая продемонстрировать это, Юра сжал темные соски, вызвав болезненный вздох.       — Чтоб ты сдох, выблядок, — с ненавистью процедил Ларин, морщась от движений врага.       — Не ной, Уткин. Скажи спасибо, что сосать не заставил — а так для тебя стараюсь, чмо картавое, — растянул губы в улыбке Юра и, не переставая растягивать пыхтящую от напряжения жертву, поцеловал в затылок. Собственное возбуждение уже доставляет неудобство — тело жаждет разрядки: сладостная боль натянутой раскаленной спиралью тянет внизу живота, все конечности будто пронизывает пульсирующими разрядами тока, становится невыносимо жарко — еще немного, и Хованскому будет глубоко похуй, растянут партнер или нет, лишь бы вставить.       Дима прикусывает губу от омерзения, крупно трясясь, и теряется в догадках, что хуже: ощущать шарящую руку насильника на собственном теле или его пальцы в анусе. Плакать хочется и от того, что лапают, как девку (и собираются трахнуть, как девку), и от того, что это делает Юра. Критик мужественно сглатывает подступающий комок в горле — то ли слезы, то ли тошнота.       Ларин до побелевших костяшек сжимает раковину и опускает взгляд вниз, чтобы не видеть собственного позора, но Хованский не позволяет и этого и с пошлым чпоком резко вытаскивает пальцы, причиняя еще больший дискомфорт.       — Я хочу, чтобы ты видел, как я тебя трахаю, Димочка, — шепчет на ухо Хованский и оттягивает за волосы так, что Ларину остается смотреть в отражение перед собой, другой рукой продолжая бродить по упругой фигуре.       — Мразь!       — Да-да, — откликается Юра и перехватывает Ларина поперек обнаженного живота, чтобы было удобнее. — Ты — мой, — в подтверждение своих слов сжимает в ладони ягодицу, вновь приставляет головку к расширенному кольцу мышц, немного ерзает — с отдельным удовольствием наблюдая, как расширяются от ужаса и страха глаза Ларина, — и пропихивает вперед. — Ох, блять! Я так тебя хочу, блять, как же хочу… — словно в бреду от сладких ощущений произносит Хованский.       Дима кричит как обезумевший и отчаянно извивается ужом на сковородке, пытаясь избавиться от дико острого ощущения, но Хованский с удовлетворенным «господикакохуенно» медленно засаживает еще глубже. Ларин не знает, куда деться от нестерпимой разрывающей боли — такое чувство, будто тебя вспарывают изнутри или органы сжигают заживо. Не дается, вырывается — и рыдает от резанувшей боли.       — Вытащи, сука, — выдыхает Ларин, хороня свою хладнокровность, рассчетливость и невозмутимость и мученически глядит перед собой: в зеркале отражается исказившееся от боли выражение лица и блестящие от слез глаза; он едва ловит раскрытым в беззвучном крике ртом воздух и болезненно скулит. — Я тебя ненавижу, мудак, прекрати!       Юра едва слышит его из-за волны одуряющих ощущений; узкий анус сжимается вокруг члена, и Хованский уже почти не держит ритма, вдалбливаясь в Ларина по самые яйца. Он находится в состоянии, который круче аффекта — нестерпимо, остро хочется завладеть человеком полностью: телом, сознанием, душой. И от того, что ты действительно подчиняешь жертву себе, становится нереально круто: в мыслях стучит только одно похабное «трахать-трахать-трахать». Впервые такие яркие ощущения — никого из всех предыдущих девок Юра не хотел так выебать и унизить, как Ларина; тот пока что прекрасно справлялся с ролью «траханая шкура» или «дырка для ебли» — отчаянные, срывающиеся — истеричные, такие нервно-дерганые, судорожные, — попытки вырваться жертвы только распаляли похоть.       Тело бьет, колотит крупной дрожью и ноги подкашивает. Слезы застилают взор, но Дима знает, что лицо Юры искажено наслаждением. Дима прогибается в спине от очередного небрежного толчка, навзрыд произносит проклятия и пустые угрозы, полностью проглатывая злочастное «р» — возможно, поэтому заявления выглядят комично.       Дыхание перехватывает от жуткой ненависти, страха и боли — грудь распирает от глухих сдавленных рыданий. Юра совершенно не щадит жертву, обмякшую в его руках, и резко трахает картавую жопу. Двигаться затруднительно, член «застревает» в ошеломительно узкой — приятно, что Дима девственник, — дырке, но тем охуеннее резко драть пидора, причиняя неимоверную боль.       Как бальзам на душу, слух ласкают шлепки мошонки о подставленную задницу, которые едва перекрывают стоны — довольные и болезненные. Хованский чуть ли не облизывается от удовольствия, глядя в отражение: вид страдающей от унижения и боли строптивой суки дарит отдельный экстаз.       — Нравится, Дима? — в который раз вгоняя член до конца, с нескрываемым похотливым наслаждением интересуется насильник, перекладывая руки на обнаженную талию, ебет равномернее.       — Когда тебя засадят за решетку, будешь у параши сидеть, петух, — сдавленно мычит, глотая слезы, Ларин и захлебывается гортанным криком от неосторожного толчка.       — Не забывайся, милый: здесь главный Я, шлюха недоебанная, — взад-вперед, взад-вперед, то равномерно, то рвано двигается Юра, выбивая всхлипы из жертвы, — ты полностью принадлежишь мне, неужели ты не понял, Ларин? Я, бля, уничтожу тебя, сотру в пыль, — вновь заламывает руку за спину, не переставая размашисто вгонять член, — и тебе это понравится, я обещаю.       Ларин закусывает до крови губу, чтобы не застонать, и пытается отвлечься — вынашивает планы мести, представляя, как собственными руками душит насильника. К сожалению, это получается плохо: в отражении зеркала видны все детали. Дима не хочет, но замечает — собственное перекошенное выражение лица, искривленные в беззвучном крике плоские, бледные губы, затуманенные болью болотного цвета глаза. Ноздри раздуваются, как у взмыленного коня; серые, широкие брови сильно сдвинуты к переносице. Крупные, четкие, будто бы высеченные из камня черты лица — очерченные скулы, жесткий, выпирающий подбородок с щетиной, острые зубы и растрепанные, короткие русые волосы — кажутся серыми в освещении.       И насильник, забывающийся в экстазе, втрахивает несчастного Диму. Картина чертовски ясно запоминается в голове: впечатывается в память. Ларин жмурится, едва не рыча от отвратительных ощущений: режущая боль, невыносимый дискомфорт — узкий, вывороченный анус пульсирует вокруг долбящего ствола. Сжимается вокруг крепкого скользкого члена, нещадно таранящего бедную задницу.       Беднягу вжимают в раковину, которая неприятно холодит оголенный живот из-за задранной, смятой рубашки. Странно, что умывальник выдерживает вес двух мужчин, а ведь это последняя опора: ноги буквально подкашиваются из-за дрожи.       Жуткая, мрачная тишина, прерываемая влажными громкими шлепками и бесшумными вздохами, давит на обоих. Юру совершенно не устраивает, что Ларин так невозмутимо терпит унижение. Не-ет, его нужно уничтожить — довести до полного отчаяния, срыва, исступления.       По впалым щекам жертвы льются молчаливые, горькие, злые-злые слезы. Дима в очередной раз всхлипывает — и его словно бьет током, когда Юра, едва касаясь, проводит по плоскому, чуть выступающему, животу, по черной дорожке волос от пупка, дотрагивается до вялого члена, другой рукой по-прежнему стискивая запястье. Мир в один момент рухнул — пошатнулся, перевернулся и рухнул. Будто взяли самое интимное, самое личное, вывернули и растоптали. Выпотрошили полностью, раздробили, раскромсали. Одним движением Хованский — причем, не рассчетливо, а интуитивно, — рассек достоинство, всякие личностные границы и уверенность врага: Ларин резко дергается, сдавленно мыча от невыносимого омерзения, но выгибается от режущей боли. Горько, обидно, досадно.       — С-сука, — судорожно протягивает жертва, а Юра дьявольски оскаливается и сжимает член пассии, несколько раз проведя вниз-вверх, на что Ларин слабо затрепыхался.       — Умоляй меня, Уткин, — Юра не скрывает победоносного наслаждения; тянется к шее жертвы, кусает, засасывая кожу. Словно прокусывает горло пойманной добыче, — Давай же.       Но Ларин лишь лихорадочно, надрывисто простонал — почти срываясь на крик, так, что слезы наворачиваются на глаза от жалости (но не у насильника) — и упрямо замолчал, заливаясь горькими слезами.       Юра переложил ладонь на бедро жертвы, оглаживая ногу с короткими, незаметными волосками. Стиснул пальцы, сжимая бедро почти до синяков. Провел ниже, пальцами нащупав затянувшийся давным-давно, но ощутимый шрам. Уткин закусил пальцы, чтобы не мычать совсем по-блядски; ненавидит себя за слабость. Хованский одобрительно ухмыляется и позволяет себе умилиться: дерганные, рваные от едва контролируемой паники движения жертвы доставляют отдельное удовольствие. Есть в этом очаровательная изящность — грациозность — в такой непреднамеренной, почти неловкой, но естественной несовершенности. Идеальная нескладность — угловатость. В ней угадывается такая очевидная слабость, беззащитность, хрупкость — чуть ли не феминность. Эстетика, блять.       Хованский тянет Диму вниз, не вытаскивая член и по-прежнему держа его руку заведенной за спину, и вынуждает стать раком. Контроль над другим человеком опьяняет сильнее, чем самый крепкий алкоголь. Ларина захлестывает жаркой волной унижения и ужаса — ужаса и страха от собственного послушного бессилия. Слезы вновь брызнули из глаз: его телом так беззастенчиво пользуется не просто чужой человек, а враг. Дима предпринимает попытку сжаться, напрягается, но лишь получает за это увесистый шлепок по раскрасневшимся ягодицам — неприятно жжет усиливающаяся боль в растраханном анусе.       — Какой же ты упрямый, бля.       Юра перехватывает руку в запястье и немного откидывается назад, размашисто и властно двигаясь, словно всадник на лошади. Звуки пошлых шлепков намертво отпечатываются в памяти, закрепляя грязную мысль о собственном позоре — Диму используют, как мясо для ебли, превращают в подчиненную, слабую, зависимую, безвольную вещь для удовлетворения нижайших потребностей. Словно читая мысли измученной жертвы, Хованский двигается еще резче — берет грубо, жестко, быстро. Трахает, будто тряпичную куклу, безвольно подающуюся в унисон в ответ — куда потянешь.       На каждый толчок Дима судорожно дергается, почти что неосознанно пытаясь увернуться, спастись. Хованский совершенно не держит ритма — долбит неаккуратно, под разными углами — так, что не проконтролируешь, не привыкнешь, не предугадаешь. Каждое движение болезненными разрядами стискивает бедра, отдается в порванном анусе резью, стреляющей болью скручивает органы. Ларин выгибается от дискомфорта, всхлипывая от протяженной пытки — сил больше нет. Неестественная, грязная, острая — мучительная — заполненность. Дима напрягается, трепыхается, силится извернуться из-под насильника, подается вперед в попытке соскользнуть, вытащить склизкий член, но Юра лишь упрямее пихает глубже под болезненный вздох.       Гадкое ощущение не принадлежащим самому себе, подчиненным и униженным, жарким комом собирается внизу живота — от уверенных, властных толчков рассеивается всякая уверенность в себе. Хованский не испытывает ни капли сомнений или терзаний, словно берет то, что его по праву — и Ларин подавляет очередной вопль, вполне соглашаясь с этим.       — Мерзкая псина… — стонет Ларин, рвано хватая ртом воздух, и со стыдом подается назад в такт ебли.       — Да? — Юра резко замедляется и вытаскивает член из расширенного ануса почти до конца, вызывая неприятные ощущения. Дима не знает, чего ждать, и заранее сглатывает грубый ответ, чтобы не нарваться на неприятности — и от такой покорности чувствует себя еще более паршиво. — Раз я псина, то и ебаться надо по-собачьи, а, Димка? — последний не видит насильника, но более чем уверен, что тот расплылся в гаденькой ухмылке. — Ведь ты моя сучка, — сердце словно ухает вниз, когда Дима осознает, в какой унизительной позе будет продолжаться совокупление.       Юра вновь перехватывает партнера под животом, приобнимая костлявый, крепкосбитый торс, и резким движением врывается до конца, держа грубый, жесткий ритм. Почти ложится на жертву, утыкаясь носом в шею.       — Блять… Блять! — красноречиво стонет под ним Ларин, а Юра полностью наваливается телом на жертву, максимально обездвиживая. Паника и отчаяние все же захлестывают Диму с головой от ощущения потери контроля над собой: отвратительно чувствовать чужое горячее дыхание на затылке и ощущать спиной разгоряченное тело, словно отождествляясь, растворяясь под ним. Ларин задыхается — от невыносимого вороха эмоций и ощущений, от невыносимой боли и удушья. Не может вздохнуть. Плачет.       Хованский — чертов собственник. Он ускоряется до бешеного темпа, не щадя ни себя, ни Ларина. Будучи на пике сумасшедшего удовольствия, Юра то пошло — с размаху — шлепает жертву, то поглаживает по бедру — маленькое подтверждение своего безоговорочного доминирования и превосходства. Дима готов умереть от унижения и досады от реального осознания, что его действительно имеет Хованский. Старается расслабиться, но паника и страх не дают взять себя в руки: отчаянно плачет, рыдая в голос уже без стеснения, снова напрягается и истязается, испытывая апогей стыда — отвращения — от своей беспомощности, слабости и податливости. Гордость, самодостаточность и самоуважение бьются в агонии, дергаются в конвульсиях: остается только грязная мысль «шлюха!».       Диму присвоили, Диму подчинили.       Дима сломался.       Хованский готов кончить только от мысли о том, насколько сильно унизил высокомерного уебка и доказал свою власть. «Высокомерный уебок», видимо, уже смирился со своим положением — окончательно сдался, — покорно раздвинув шире ноги и тихо стеная в ответ — такой охуенный факт вызвал приятное разливающееся ощущение, предвещающее скорую разрядку.       — Боже… — хрипло — почти сорвал голос — произносит Ларин, мечтая только о том, чтобы мучительная пытка кончилась, чтобы не ощущать движения члена в разъебанной заднице, чтобы отмыться от такого позора и унижения. — Только не в меня… — почти умоляет, — …сука! — с досадой чувствует горячую липкую сперму и слышит удовлетворенный стон Юры.       Хованский делает последние пару толчков, и член с чавканьем выскользает из ануса. Оргазм отнял последние силы, но принес странную легкость и глубокое удовлетворение. Ларин же с обреченным, усталым вздохом повалился на пол. Кажется, он продолжал реветь — тело мелко содрогалось, и до слуха доносились короткие, тихие болезненные всхлипы. У Димы не хватало сил даже натянуть брюки: бедра словно сковало жуткой болью, из натертого ануса толчками выливалась сперма, стекая по ноге — жалкое зрелище.       — Ненавижу… Ненавижу, ненавижу, ненавижу, блядь!       — Взаимно, Ларин.