Кругами по прямой дороге

Сквозь открытое окно в комнату влетают мелкие снежные хлопья. Они кружат над столом и оседают неровными лужицами. В воздухе пахнет первыми морозами, со двора доносятся звуки ожесточенной войны мокрыми снежками. Горбач сбрасывает на пол класса подушку. Рядом с ней приземляются помятая тетрадка и карандаш со следами чьих-то усердных зубов. Слепой отрешенно щупает его, вертит в длинных пальцах и кладет обратно. Сквозняк из форточки колышет ему волосы. — Что будем писать? — сев на подушку, Горбач вырывает из середины тетрадки клочок бумаги и вздыхает. Он не любит рвать чистые листы. Слепой прислушивается и, вновь взяв карандаш, твердо говорит, прикрыв глаза: — Я хочу сам. Горбач вздыхает еще раз и сует обрывок ему под руку. Слепой не умеет писать. — Тогда надо тренироваться. Сразу не получится. Горбач мерзнет на сквозняке, но окно не закрывает. — Так что ты хочешь написать? Слепой сжимает ладонь в кулак и отворачивается. — Что мне скучно. *** Волк трогает порез над губой и скалит зубы самому себе. Зеркало выдает ему такой же безобразный оскал. Кажется, даже насмехается слегка. Волку кажется, что будь он старше, он бы обязательно влепил зеркальному себе по носу. Кулаком. Но то старшие. Старшие не думают о последствиях. А он понимает, что осколок может прилететь куда угодно. Может, прямо в глаз. Может, даже в этот самый порез над губой. Поэтому он просто трогает его еще раз и мычит от боли. На глаза набегают слезы и размывают зеркало и человека в нем. Волку кажется, что он по-настоящему ненавидит Слепого. И, как и старшие, не думает о том, к чему это приведет. *** Макс украдкой тычет пальцем, и Рекс кивает: — И правда жуткий. Ральф не жуткий. Даже не около того. Он просто очень сильно устал сегодня и вышел покурить во двор. Во дворе свежо и снежно. О несправедливых мыслях собственных воспитанников Ральф не догадывается, равно как и вообще о том, что за ним следят. Он вообще не видит ничего, кроме медленно идущего снега. Макс прикусывает замерзший палец и улыбается: — Интересный все-таки, да? Рекс пожимает плечами, машинально засовывая руки в карман. — Даже не знаю. На самом деле Рекс знает. Просто не говорит. Черной фигурой Ральф курит среди белых шапок свежего снега и даже не ежится. Лицо у него совсем уставшее. Глаза больные. — Давай кабинет ему взломаем? *** Тощий мальчишка в кислотного цвета майке сидит у кровати, запрокинув голову на матрас. — Не идет тебе такая кличка. Смерть кривится и пытается спустить ноги на пол. Мальчишка не дает. — А тебе прям идет? — У меня другая. — Похоже же. — Вот именно. Смерть чертыхается. Мертвец подбирает себя с пола и встает, скрестив руки на груди. — Давай ты будешь просто «Рыжий». — Ты вообще без фантазии. Мертвец качает головой и садится на край постели. — Никто тогда и думать не будет, какой ты там. Все будут смотреть, — перекинувшись через спинку, он тощей рукой стягивает с тумбы зеркало, — и видеть только вот это. Смерть смотрит на себя в зеркало. — Что — «вот это»? — Только то, что ты — рыжий. Смерть начинает понимать. — А то, что ты… — Да, да. Понял. Смерть складывает зеркало к себе на колени и закрывает глаза. Считает до пятнадцати и поворачивается к Мертвецу, уставившемуся в потолок. Он постоянно куда-то туда смотрит. Будто ему там мультики или голых баб показывают. — А ты? — Чего? — Ты-то что будешь видеть? — Смерть неловко усмехается. — И Рыжая. И… Сфинкс. Мертвец вздыхает и пихает его кулаком в острое плечо. — А мы всех обдурим. И никто, кроме нас, не вспомнит. Идет? Смерть кивает. Рыжий криво улыбается. В глазах — слезы. Мертвец притворяется, что не видит их. Ни слез, ни самого Смерти в Рыжем. Не видит в нем никакой лжи. Со временем это входит в привычку. *** Кролику нравится быть барменом. Он включает музыку на старом магнитофоне, под который когда-то отплясывали Кабан, Хромой и прочие из тех. Логи вешают китайские фонарики, сварливо прикрикивая друг на друга и отвешивая подзатыльники близ стоящим собратьям. Логи — это что-то новое в Доме. Они суются везде и повсюду, так активно, что создается впечатление, будто были здесь всегда. Учитывая возникновение новых стай, никого особо не тревожит появление этих Ангелов-Ада-Из-Картона. Даже польза своя от них есть. Какой-то Лог — Кролик не помнит всех новых кличек — трясет стремянку. Это кажется ему забавным ровно до тех пор, пока сверху не начинают лягаться острокаблучным сапогом и крыть визгливым матом. Тогда Лог-снизу успокаивается, украдкой складывая фиги свободной рукой. Лог-сверху тоже успокаивается и принимается за фонарик с двойным усердием. «Без них бы не управился», — думает Кролик, лениво почесывая под ошейником. Его такие помощники вполне устраивают. В углу Слепой шкрябает веником. Рядом Сфинкс — руководит процессом. Кролику неловко смотреть в их сторону. Он еще помнит Сфинкса Кузнечиком, вихрастым Хвостом Слепого. Сейчас он больше похож не на хвост, а на целого кота, и статус Слепого — Хозяин — приобретает совсем уж ненормальные смыслы. Кролик смаргивает и отходит к полкам. Кому какое дело. Всем тогда досталось. Кто-то поседел, кто-то облысел. А эти двое и в мирное время друг от друга не отлипали. Какой-то Лог-с-термосом просит сообразить ему кофейку за счет заведения. Кролик соображает, а потом делает еще две чашки — уже лучше, и просит Лога-в-синих-кроссовках позвать Сфинкса. То, что Слепой подойдет вместе с ним, у Кролика как-то само собой складывается. Когда они подходят, Кролик сует им чашки и лезет под стойку, чтобы не начать высматривать у Слепого седые волосы. Ведь и правда, кому какое дело. Кролику, например, хорошо сейчас. И вообще. Ему нравится зваться барменом. Еще бы некоторые посетители не пили с чужих рук так естественно, и Кролик был бы совсем счастлив. Хотя ему-то что. *** Последняя собака облизывает Горбачу палец и, радостно тявкая, уносится к своим товарищам. На самом деле это не совсем собака, думает Горбач, сунув пакет из-под угощений в карман. Скорее, просто крупный щенок. Горбач зябко прячет нос в вороте и греет ладонь о ладонь. Глядя на сетку забора — не дальше, просто на сетку, — он думает, что теперь считается старшим. Что теперь все они — старожилы. Кладезь опыта и придури. Мысль не то греет, не то расстраивает, Горбач старается принять ее как данность и жить дальше. Ведь Горбач ничего не видел тогда, только запомнил как душно пахла кровь. И как кто-то очень громко плакал. Там же, в кутерьме воспоминаний, были и Сфинкс на носилках, и пронесшийся мимо Ральф. Или не Ральф?.. Таким точно не поделишься. За такое не уважают. На самом деле Горбач не совсем старший. Скорее, ему пришлось стать таким, как и многим здесь, до срока и без согласия. Втягивая голову в плечи, Горбач бредет к теплу, к своим товарищам. Там его мысли услышат, обкатают и вытеснят песней или новостью. На время. Ему вовсе не хочется радостно тявкать, но будь у него хвост, он бы вильнул им от небольшого такого счастья, засевшего где-то в сердце. Горбач прижимает руки к груди и улыбается, входя в Дом. *** — Дылда на вот таких вот ходулях. Звучит не очень, но мальчишки затаенно выдыхают. Все разом. Самый храбрый хромо подкатывается к новенькой у Перекрестка. Она, широко разевая напомаженные не по возрасту губы, что-то отвечает. Они болтают, пока оставшиеся в стороне глядят и решают каждый для себя: завидовать или решить, что она уродина. — А зовут как? — Мария Евгения… Хельга, — у новенькой кончается запас красивых имен. — Габриэлла, вот. Семнадцатая, — и чисел. — Габриэлла, — чешет нос храбрый мальчишка. — Понятно, — роняет он и отхрамывает обратно к своим. — Длинновато будет, — хмыкает не самый храбрый, а просто пришедший понаблюдать. — Габриэлла. Габри. Габи-Габик. Прикольно. — Ваще длинновато, — сглатывает второй, пришедший понаблюдать конкретно за тем, что торчит у новенькой из-под юбки. Длинная Габи узнает о кличке только на следующий день. Своего крестного она не знает. Как и того, с кем болтала вчера. Длинной Габи как-то все равно. Ей не особо хочется быть обязанной кому-то, тем более именем. И Длинная Габи становится общественным достоянием. Во всех смыслах. *** Табаки сразу сказал — «ну чисто англолордская рожица». И зафыркал от восторга. Возражать никто не стал. Сфинкс даже многозначительно кивнул, то ли соглашаясь с ним, то ли просто каким-то своим кошачьемудрым мыслям. Слепого немного кольнуло то, с каким настроением Сфинкс это сделал. Шакал тоже что-то почувствовал. Уж больно понимающим был кивок. Лорд не почувствовал ничего, кроме легкого отвращения, когда в комнату ввалился Лэри и постарался произвести хорошее впечатление. Лорд слишком устал, чтобы разбираться с новыми соседями и с тем, что он Лорд. Соседи же жаждали ввести его в курс своих особых дел, давали ценные советы или просто сидели и ели его глазами. Жадно так. Все они, странные, но не отталкивающие, казались ему на одно лицо и на один голос Табаки, заглушающего сразу всех, даже радио. Позже Лорд понял, что за всю свою жизнь так сильно не ошибался. А тогда он просто кинул в Шакала подушкой. И попал, сразив его наповал. Табаки так и заявил потом, сияя начищенным медяком: — В самое сердце запульнул, шельмец, ну в самые печенки, подлюка, как в душу целился! Я сразу тогда понял, сразу, — утверждал он, — наш человек. *** Из воспитательской комнаты на третьем этаже Стервятник выходит шатко и медленно, будто пьяный. Косится в сторону, мелко сплевывает у порога и прислоняется к стене. Крестная называет это «беседами». Стервятник мысленно определяет более точное описание происходящему, не самое цензурное. Ральф честно кроет матом про себя, но его никто и не просит высказываться вслух. А хотелось бы. О чем Крестная разговаривает с Птицей, можно только догадываться, но так и не прийти к чему-то конкретному. Слишком мутная у этой семьи история. Ральф предпочитает не копать слишком глубоко, чтобы во что-нибудь не вляпаться. Крестная — бабушка Стервятника. Если бы не то тщательно просмотренное личное дело, он мог счесть это за очередной местный анекдот, каких много ходит, и забыть. Если бы, да. Вот только про Стервятника никаких шуток не сочиняют, а Ральф — ничего о нем не забывает. Ральф проходит мимо, и Стервятник даже не пытается изобразить вежливое недоумение. Им обоим прекрасно понятно, что Р1 забыл на этом этаже, и в равной же степени не хочется говорить об этом вслух. Оправдываться Ральф точно не будет. Стервятнику его оправдания тем более ни к чему. Мужчина останавливается и ждет, пока Птица сам подковыляет к нему, и сжимает острое плечо ладонью. Просто и спокойно, будто всегда так делает, так и оставляет руку, глядя прямо перед собой. Молча. Вечерний полумрак спасает их. Стервятник закрывает глаза и не открывает до самой лестницы. Кабинет Ральфа до странного хорошо на него влияет. Никому из воспитанников не бывало так спокойно в преподавательских покоях с самой смерти Лося. Сигарета моргает огоньком, пепел осыпается куда-то на пол. Птица сидит внутри старого кресла, поджав больную ногу, жадно курит и никуда не смотрит. Ральф не торопит. Ему нужно время. Им обоим. *** Весной дуб распускается нежной зеленью, и крошки-листья — прапраправнуки толстенных веток у самой земли — осыпают крошливым шепотом весь двор, матово мерцая на теплом ветру. Выглядит очень красиво, но и на слух — тоже приятно. Будто кто-то далекий-далекий тихо делится секретом, принесенным с другого конца мира. Сфинкс жмурится, замерев на подоконнике, и старается ухватиться за эти едва слышные в общем восторженном гомоне слова. Во дворе Шакал удирает от Лорда с таким энтузиазмом, что умудряется завалиться на бок, явно приложившись о пыльный асфальт. Мустанг трагично крутит колесом, Табаки не менее трагично стонет где-то под ним, не предпринимая попыток пошевелиться, потому что к нему уже бежит Горбач, а вокруг виновато нарезает круги Лорд, то и дело опасно свешиваясь с коляски посмотреть, как там сбитый гонщик. Табаки ставят на место, отряхивают в четыре руки. Из комнаты, конечно, практически не услышать, как там извиняется Лорд, зато прекрасно видны порозовевшие от удовольствия уши Шакала. Горбач, видимо, решает, что инцидент исчерпан и ситуация больше не требует его вмешательства, поэтому бочком отползает к хранящему молчание дубу. Его говорливая верхушка приветственно взмахивает всеми листиками сразу. На плечо Горбачу пикирует Наннета. Вместе они устраиваются на лавке, в руках Горбача ожидаемо возникает флейта. Сфинксу не удается различить мелодию, пока Слепой не начинает ритмично покачиваться, заодно покачивая и Сфинкса тоже. У них удобно сплелись ноги, потому что подоконник все же недостаточно широк для двоих, и каждое движение одного цепляет другого. Македонский, ссутулившись, возит Толстого на спине по открытой площадке, распугивая ворон, и тот восхищенно гудит ему в ухо. Курильщик катается за ними с блаженной улыбкой, а затем изваянием замирает, открыто пялясь в сторону стоящего у самой сетки Черного. Сфинксу представляется, как Курильщик начинает дрожащими руками писать мужественную спину залипшего на Наружность Черного. В конечном итоге это будет пронизанная драмой картина, достойная того, чтобы висеть где-нибудь в углу первого этажа. В самом дальнем, куда даже Слепой не заходит. Слепой вслушивается в молчание Сфинкса, а не в шум за оконным стеклом, и Сфинкс это понимает. Он давно научился различать степень и объекты заинтересованности Бледного, поэтому старается молчать как можно более выразительно. Курильщик и правда достает из сумки рисовальный блокнот, выискивает в ее недрах приличный карандаш и с бешеной скоростью начинает набрасывать силуэт Черного на лист бумаги. Сфинкс лениво думает, что Курильщик потом сам выкинет этот рисунок. Лэри принимает солнечные ванны в кожаной куртке. Запрокидывает к далеко не ясному небу лицо и верит, что это поможет ему избавиться от всех его вулканов и кратеров сразу. Наверняка Шакалий рецепт. Дуб снова заговаривает о своем. Ветер дует Слепому в лицо, и тот трогательно отфыркивается, потряхивая длинными волосами. Сфинкс смаргивает. К Слепому слово «трогательно» мог применить только очень странный человек. Не новость, конечно, но об этом стоит подумать. Слепой слушает двор и Сфинкса. Выразительно молчать наедине друг с другом им удается особенно хорошо.