Кругами по прямой дороге

У них уходит десять минут на то, чтобы Слепой правильно зажал в пальцах карандаш. Кто-то хромо проходит мимо и закрывает окно. Кто-то не из старших и не из своих. Горбач слишком занят, чтобы отвлекаться, и потому не видит, чья рука защелкивает форточку. — Сначала так, — отважно начинает Горбач, и, взяв руку Слепого, описывает ей узенький полукруг. — Что это значит? — Слепой запоминает, подтаскивает к себе бумажку и старательно выводит нужную линию. — Буква «С». С буквой «К» все сложнее. Держа в руках самостоятельно написанное Слепым «скучно», серое, карандашное, Горбачу кажется, что он действительно поспособствовал чему-то важному. «Кузнечику будет приятно», — думает он. Надо еще найти Лося. Слепой наотрез отказался нести письмо, обнял подушку Горбача и остался в пустом классе катать по полу карандаш. Если бы Горбача спросили, он бы сказал, что Слепой стесняется, но это же Слепой. Да и никто не спрашивает. Лось может быть на первом или на третьем, а может гулять по второму, поэтому Горбач торопится. «Скучно» жжет карман куртки. Хочется скорее отдать его. Оно будто само хочет быть прочитанным своим адресатом. «И все-таки Слепой написал», — кивает сам себе Горбач. Это было сложно. И у Горбача совсем нет повода для радости, особенно если вспомнить, что он пропустил обед и не накормил хомяка. Но, пробегая по коридору, он все равно издает победный клич и широко улыбается. На улюлюканья старших в спину Горбач не обращает внимания. Ему очень хорошо. *** Сфинкс знает, что найдет Слепого на чердаке. Он как будто специально уходит в такие места, где Сфинксу его не достать. Чердак. Дуб во дворе. Лес. Можно содрать глотку в безмолвном крике, разыскивая его тут и там, но результата это не даст, потому что Слепой услышит, даже если думать шепотом, но появится только тогда, когда захочет сам. У Бледного всегда так. Голову сломаешь в попытках узнать, чего он не может; а если он чего-то по-настоящему не хочет, то ты поймешь это в любом случае, даже против собственной воли. Нехорошие мысли жалят Сфинкса по воспаленному сознанию. Он устало сползает на пол, прислоняясь виском к холодному пруту лестницы. Возможно, у него есть шанс не заснуть до того, как Слепой слезет оттуда. Если слезет, конечно. На чердаке молчат. *** Ральф едва успевает выставить руки вперед и каким-то чудом не сгибает колени, застыв в совершенно дурацкой позе. Где-то из-под его ног тщедушный мальчишка удивительно жестко рявкает «беги!» своему остановившемуся брату. Макс кидает на Ральфа отчаянный взгляд, обнимает костыль и честно пытается бежать. На помощь подскакивает кто-то — у Р1 не хватает сил держать голову на весу, чтобы посмотреть, кто именно, — и в коридоре тут же становится на двоих меньше. Серодомный люд выполз на улицу ловить первые солнечные деньки, а потому то, как один из Сиамцев кинулся воспитателю под ноги, видели только второй близнец и еще кто-то. Загадочный кто-то, которого вполне могло и не быть. Ральф чувствует себя разбитым, будто все-таки треснулся о землю всем телом. Голова гудит, и он мягко отшатывается, садится сначала на корточки, а потом просто так, вытянув ноги. Рекса он не раздавил. Тот, завалившись на правый бок, цепляется пальцами за колено и шипит, потряхивая волосами. За ними виден только кончик птичьего носа. Ральф думает о том, кто же будет виноватым в глазах директора, и по всему выходит, что он сам. — Ты можешь встать? — перебивает он перешедший в сиплое рычание шепот. Рекс резко вскидывается и глядит на него такими злыми глазами, что Ральф на секунду задумывается, может, это я вскрыл их комнату и кинулся Рексу под ноги, покалечив, а Макс и кто-то убежали из понятного страха — вдруг мне приспичит кинуться и на них тоже…, но вовремя себя останавливает. И тоже начинает злиться. — Да какого черта вы вообще тут устроили? — все еще спокойно. В пустом коридоре, помятые и уставшие, они выглядят как те единственные, кто выжили после катастрофы, и теперь сидят на руинах собственного мира. Хотя на деле все проще. — Это я захотел. Вскрыть ваш кабинет. Просто вскрыть, — нехотя поясняет Сиамец, успев сдуться и поникнуть. Кажется, молчание Ральфа его отрезвило. — Брать бы мы ничего не стали. Плакса стоял на стреме… Вот и обнаружился тот самый кто-то, уже хорошо. — Разве? — Хреново стоял, — Ральфу даже спокойнее от того, что Рекс не особо-то сдерживается в общении. Начни мальчишка строить из себя жертву — быть беде. Ральф мог почувствовать себя виноватым. — Макс вас боится, а вы сразу к нему подошли. Не ко мне, а к нему. Последнюю фразу Рекс произносит так, что Р1 понимает — это был выговор. Не щелкай клювом и мотай на ус, чтобы знать, к кому в следующий раз подходить, а кого обойти стороной, так это звучит. Сиамец вытягивает ноги, и рядом с ногами взрослого они смотрятся удивительно тонкими и короткими. Зато джинсы на обоих одной степени потертости. Что ж, его хотя бы отпустило. Не тащиться же с припадочным в Могильник, где обязательно придется объясняться перед Янусом. А потом и перед Лосем. Ральф морщится. — Я за него испугался, за Макса. Что вы его во всем… — Рекс спешно одергивает себя и кривит рожу, шкрябая ногтями по штанине. — Знаете, я просто не подумал. Стылые глаза как-то очень разумно смотрят на Ральфа. Рексу двенадцать, он совсем слегка выше брата и заметно взрослее в своих словах и поступках. Даже учитывая то, что он только что попытался вскрыть кабинет воспитателя и едва не был им раздавлен по собственной вине. — Совсем не подумал, — серьезно соглашается Ральф. Он понимает, что вся его злоба сошла на нет. И что еще секунда, и он начнет уважать Рекса. Будто мало ему проблем. Не надо, спасибо. Он поднимается на ноги и не подает руки, а просто дергает мальчишку наверх. Сиамец послушно встает, но тут же припадает к больному колену. Холера. — Вы же понимаете, — вновь завешивается он волосами. — Мне не нужно в Могильник. Ральф прекрасно это понимает. — Хорошо, что ты уже открыл мой кабинет, — пожимает он плечами. Рекс тупо смаргивает и прячет хитрую улыбку, опустив голову. *** Мертвец не очень осторожен, когда уходит, он делает это прямо в комнате, не вылезая из спальника, только терпеливо дожидается, когда все точно уснут, делая поправку на одного. Рыжий умеет лежать всю ночь безо сна. И Мертвец доверяет ему в достаточной мере. Так уж вышло. На второй час глаза привыкают к темноте настолько, что Рыжий может разглядеть — Мертвец сереет больше обычного. В первый раз он даже испугался. Выпутался из кокона, рванул на четвереньках по чужим телам, чтобы проверить пульс и отхватил от друга чем-то острым по ладони. Это была бритва, конечно, но Рыжий тогда был готов ручаться — что-то другое, живое. Будто когти. Он, конечно, не сказал об этом, они вообще молчали все то время, пока Мертвец перевязывал ему руку в туалете. Сейчас все иначе, Мертвец все ближе к состоянию, соответствующему кличке, но Рыжий не двигается, а затем и вовсе закрывает глаза: не надо. Когда кто-то уходит, самое тоскливое — это пытаться взглядом вернуть его обратно, поэтому Рыжий поворачивается на другой бок, укрывает себя с головой и лежит неподвижно до самого утра, так и не сумев заснуть. *** По глупости Лэри со всей дури бьет Коню по носу, и тот рывком оседает на диван, отупело таращась. Сквозь пальцы ему на джинсы часто капает кровь. Спустя секунды она перестает впитываться и начинает мерзко хлюпать. Лэри находит себя упавшим на колени, яростно прижимающим собственную бандану к чужому разбитому носу. — Дурак! Дурак! — причитает он почему-то, марая пальцы в крови. У Коня по щекам текут редкие слезы, и Лэри ошалело вытирает их чистым концом платка (любимого, в мелкую черепушку), а затем, когда Конь шмыгает носом, который перестает кровить, утыкается ему лбом в колено и тихо рыдает, захлебываясь, комкая в руках мокрую бандану. Конь отворачивается, поджимая губы, и рассеянно гладит его по голове. — Сам дурак. На Перекрестке ни души. Никто не глазеет. *** Македонский ошпаривает руку, когда стряхивает макароны в дуршлаг, и чертыхается, едва не роняя все в раковину. Волк за его спиной поднимает голову с лап и ехидно ухмыляется. Помяни черта. Хорошо хоть не комментирует. Скалится себе и все. Сверлит спину взглядом. Ожог, конечно, может пройти в считанные секунды, но Македонскому приятнее просто выкрутить кран с холодной водой и подержать под ним ладонь. Так он чувствует себя живым и обычным, таким, каким хотел быть всегда. Но ты не обычен, когда приходится искать квартиру, в которой разрешается помещать крупных собак (волк — это ведь почти собака, так что Македонский не врет — почти), потому что за тобой бродит призрак прошлого и, кажется, отставать не намерен. На Этой Стороне, в пригороде Чернолеса, Македонский осел давно и надолго. Каждую ночь он открывает окно настежь, и призрак убегает по своим волчьим делам к Лесу, а возвращается всегда кошмарно грязным и с тоннами невероятных историй, которые не пережить и за год. Но Македонский дружит со шваброй и у него иммунитет на выдумки. Все выверты Волка он сносит с легким сердцем. Их общение все больше походит на застарелую дружбу, чем на вынужденную привязку друг к другу. Македонскому кажется, что это к лучшему. — Садись уже. Волк встает с четырех конечностей на две и, потирая подбородок, седлает стул. Македонский смотрит на него недовольно и ставит на столешницу тарелку. — Сколько волка не корми, дорогой друг, — мудро пытается изречь призрак. — Прожуй, — и тот слушается. — Ты в Лес не только смотришь. Дух согласно скалится, обнажая резцы. — Хочешь анекдот? Важно не то, куда волк уходит, а то, к кому он возвращается после. *** Девочкам иногда хочется глупостей. Собственно, как и всем людям, просто девочкам — чаще. У Габи по-жабьи холодная кожа на шее, и Муха ложится туда щекой, будто отогревая. Габи нелепо обнимает ее длинными руками, уместив подбородок на кудрявой макушке. Габи тощенькая, потешная, так кажется Мухе, она окольцовывает ее талию и пытается шевельнуть ногами. Колени затекают от того, что Габи сидит на них долго и практически не шевелится, иногда шумно вздыхая в волосы и перебирая пальцами крупную вязь чужого свитера. Девочкам иногда хочется любви и быть подружками, даже если из общего у них — только это желание. Длинной и Мухе везет в этом смысле. У них гораздо больше схожих интересов, чем может показаться на первый взгляд. *** Первое, что он делает — выключает свет. Темнота тут же съедает белизну подтекающих унитазов и каждый кусочек Лорда в битом зеркале. Мустанг кровожадно хрустит шинами по осколкам, и это не колеса лопаются, а стекло крошится, тонкое, опасное. В стае нет Македонского, придется заставить Лэри. Табаки включает маленький фонарик, в котором садятся батарейки, и кидает его в раковину. Получается слабый ночник, в свете которого едва заметны силуэты и цвета. То, что нужно. Они говорят о чем-то. Больше, конечно, говорит Шакал, Лорд же перемежает речь с тем, что выдергивает пораненные руки из чужих ладоней, ревет и бессвязно рычит. В общих чертах выходит диалог. Затем Табаки влепляет ему пощечину. Очень крепкую. Наверное, так бы Лорда бил Сфинкс, будь у него возможность. Но Лорда бьет Шакал, один раз — и на всю жизнь. Кажется, они целую ночь проводят в темном туалете, где Лорд плачет, а после засыпает в собственной коляске, заботливо укрытый пледом. Перевязанные кисти свешиваются с подлокотников, и Табаки перекладывает их на живот. Лорд не понимает, но даже таким, помятым и опухшим, он кажется Шакалу по-настоящему красивым. Табаки ловит свое жадное отражение в уцелевшем зеркале и бесстыже ему подмигивает. — Ты тоже ничего, дружище. Лорд во сне улыбается. *** Ральф пропускает обед и меняет замок в двери кабинета. Система новая, не расшатанная. Ральф трогает замочную скважину пальцем, расплачивается с мастером из собственного кошелька, посоветовав тому уйти через черный ход, и прячет ключ во внутренний карман пиджака. Идиотизм, конечно, но тот находится у самого сердца, которое стучит одно: предвкушение. *** У Курильщика сводит живот от скорости, а из груди рвется громкий нервный смех. Еще пара секунд этого сумасшедшего полета, и он расставит руки, широко-широко, и замашет ими, будто птица крыльями. Но Черный сбавляет темп. Он слегка запыхался, светит доброй и абсолютно счастливой улыбкой, которую Курильщик никогда не видел на его лице. Развернувшись, он глазеет, чтобы хорошенько запомнить, но уже сейчас понимает, что как ни будет стараться, рисунок выйдет неестественным, будто на привычного всем Черного нацепили картонную маску, искаженную радостью. — Ты чего? — Нет, ничего, — и, набрав воздуха в горящие весельем легкие. — Можешь еще? — Не вопрос, погнали. И они действительно гонят. Курильщик закрывает глаза и все-таки расставляет руки, растопырив пальцы. Черный практически не следит за тем, куда их заводит асфальтированная прямая. Дальше двора им все равно не уехать. Куда приятнее смотреть на Курильщика, на то, что он, Черный, с ним сделал. Как просто и точно показал ему свободу. — Ты когда-нибудь был на крыше? Курильщик, конечно, не был, но никогда не поздно сделать такое в первый раз.