Гладиатор

      — Господин. — Увязавшись следом, юный Флавий семенит за ним. — Мой господин, прошу, не уходите без меня. Зачем вам туда идти? Прошу, погодите, — зовёт в спину. Джунмён, не оборачиваясь, убегает далеко в поле, прячась среди шелковистой высокой травы, собирая её мягкость кончиками пальцев, впитывая запах полевых цветов и трав в волосы, в кожу, в шелка одежды. Только здесь он может чувствовать себя хорошо, чувствовать себя свободно, без обязанностей и обязательств, без обещаний, данных кому-то или чему-то, без взглядов, глупых чужих слов и суеты города, без приказов, советов и наставлений.       — Мой господин, ваш брат велел не отпускать вас одного, — всё ещё пытается дозваться до него Флавий откуда-то из-за плеча. Джунмён коротко оборачивается, улыбается и вдруг исчезает из виду, раскинув руки и падая в мягкие объятия луга, по которому они гуляют. — Господин! — Голос Флавия звучит совсем испуганно, растерянно. — Господин! — немного даже истерично. — Ну где вы? — жалостливо тянет он. — Прошу, не прячьтесь! Если я вернусь без вас или вы без меня — ваш брат снимет с меня голову. Мой господин… — звучит почти на грани слёз, и Джунмён вдруг взрывается хохотом, позволяя себя обнаружить и переворачиваясь на бок, обхватывая живот руками. — Господин, — с облегчённой улыбкой выдыхает Флавий, обнаруживая его и плюхаясь на траву рядом. — Кажется, прятки — ваша любимая игра.       — Догонялки, — уточняет Джунмён, глядя на него. — Я люблю быть подальше от города.       — А я, наоборот, люблю быть в городе. — Флавий пожимает плечами. — Хотя мы не так часто с вами туда и выбираемся.       — Почему любишь? — Джунмён снова ложится на спину, а затем приподнимается на локтях.       — Мне нравится камень улиц, его узоры и дорожки, городской шум и суета — там жизнь. А вам, — Флавий улыбается. — Почему вам так не нравится город?       — Нравится, — протестует Джунмён. — Просто вне его я бываю слишком редко, поэтому скучаю по шуму травы и аромату цветов, по солнцу сквозь пальцы, а не сквозь крыши.       — Господин, вам нужен большой сад в вашем будущем доме, — со знанием дела заявляет слуга, уверенно кивая. — Огромный, чтобы выходил куда-то в другую сторону от основного потока города. Чтобы можно было так бегать, бродить — как вы любите.       — Это вряд ли. — Джунмён печально улыбается, но треплет служку по волосам.       — Почему? — Флавий удивляется совсем искренне. — Господин, вы будете самым счастливым. Вы заслужили, — кивает он. Джунмён глядит на него с улыбкой и обнимает за шею. Мальчишки со смехом плюхаются назад в траву, на спины. Оба возвращаются в город окольными путями, подальше от шумных дорог, отряхивая одежды от луговой травы и цветов, пыльцы, прилипших листиков, веточек. Флавий идёт чуть поодаль, отставая на пару шагов: здесь, в городе, он больше не может быть другом, только слугой молодому господину. Солнце печёт нещадно, несмотря на раннюю осень, и золотые фибулы на плечах, скрепляющие слои одежд, кажется, держатся на честном слове. Джунмён каждый раз передвигает их дальше и дальше от ключиц по плечам, обнажая их, и обмахивается небольшим веером, что забирает Флавий, когда он не нужен. Камень под солнцем раскаляется и отдаёт жаром, поэтому лишние прикосновения к нему приносят ощутимую боль, от которой не спасают и тонкие кожаные сандалии. Джунмён переминается с ноги на ногу, слегка подобрав одежды и открыв щиколотки, да игнорирует взгляды в свою сторону. Омегам не позволено лишний раз демонстрировать тело, даже в такой жаркий солнечный день. Флавий посматривает по сторонам с подозрением и опасением: худые плечи и белокожая шея, тонкие лодыжки и запястья его господина на виду, а это не есть хорошо. Но когда Джунмёна вообще волновали такие вещи? Правильно — никогда! Флавий вздыхает и покорно семенит следом. К рынку как всегда народ стекается со всего города, словно вода в углубление. Толпится, кое-где толкается и расходится в разные стороны, выходя на рыночную площадь. Джунмён ныряет мимо роскошных шелковых лавочек, лавок со специями и сладостями, украшениями. Флавий знает — молодой господин не нуждается в подобном, старший брат обеспечивает его всем только самым лучшим, привозя для него подарки из столицы, подарки от самого Императора. Молодой господин очень ценен! Джунмён ныряет в нужную улочку, стремясь поскорее оказаться дома, проскользнув мимо рынка рабов как можно скорее. Он выходит к рынку и сворачивает вправо, чтобы пройти ещё пару проулков, но, когда уже готов повернуть, отчего-то вдруг останавливается. Флавий врезается в его спину и поспешно кланяется, извиняясь. Джунмён неспешно, на пятках разворачивается и двигает назад, поближе к невысокой широкой ступени, на которую работорговцы каждый по очереди выводят товар. Джунмён ненавидит это место всей своей любящей свободу душой; оно подлое и мерзкое, и людей здесь ни во что не ставят — вне зависимости от того, кого. Подходя поближе и замирая под шатром от солнца, где торгов ждут остальные господа, Джунмён тоже отчего-то остаётся ждать. Сам не знает — почему.       — Господин. — Флавий вырастает за его плечом. — Господин, что мы делаем? — испуганно интересуется он. — Зачем мы здесь? Почему вы остановились? Что вы задумали?       — Слишком много вопросов, — перебивает Джунмён. — И ни слова моему брату, — следом добавляет шёпотом. Он чувствует, чувствует, он отчего-то должен подождать. Чувствует всем своим яством — должен! На ступеньку друг за другом работорговцы буквально пинками выгоняют товар — двух омег, троих бет и одного альфу. Первые двое жмутся друг к другу, худые, почти тощие, фактически прозрачные, светлокожие, действительно истощавшие, слабые совсем. И пока работорговец расхваливает их, мальчишки затравленным взглядом рассматривают людей перед ними, игнорируя пророненные в их сторону слова. Джунмён думает о том, как их забрали из их семей и домов, отобрали у родителей, лишили детства, юности, лишили их хода жизни. Вещей, что они любили, привычных занятий, чьих-то любящих объятий, улыбок и тепла. Беты выглядят бетами — обычными, в меру сильными, и работорговец представляет их люду как неплохих рабочих, в то время как омег до них — слугами или чем хуже. Этих троих, совершенно разных, судя по всему, незнакомых, кажется, собственные судьбы не волнуют вовсе. Они так надменно рассматривают возможных покупателей, словно ставят себя выше других и думают, что заслуживают править — не меньше. Джунмён хмыкает в кулак. Кажется, эти люди давно перестали таковыми быть и согласны буквально на что угодно. И альфа — не похожий на остальной товар этого купца. Сильный, крепкий, высокий, смуглый — мозолистые ладони да исполосованные шрамами предплечья выдают его сущность. Он воин. Гладиатор. Тёмные волосы густой непослушной копной обрамляют мужественное лицо. Карие глаза глядят пристально, угрожающе немного, исподлобья, оценивающе. Взгляд острый, полощет по окружающим, словно лезвие гладия. В тёмных глазах свобода, в них жажда жить, несмотря на закованные запястья. Джунмён теряется — впервые в жизни он видит такую жажду к жизни в чьих-то глазах, да так явно, всматриваясь в лицо напротив, что альфа чувствует это и устремляет на него взгляд. Глаза тут же приходится отвести.       — Отличный товар! — тем временем объявляет о нём работорговец, толкая в плечо, и альфа делает несколько неохотных шагов вперёд. — Вперёд, — подталкивает купец и альфа огрызается, зыркая на него, избавляясь от прикосновений чужих рук и делая пару шагов к краю ступени. — Строптивый, сильный, прошедший не один бой, несмотря на юные года. С характером, прыткий и храбрый. Украсит коллекцию гладиаторов любого ланисты.       — Сколько просишь, купец? — зовёт знакомый голос, и Джунмён устремляет взгляд на уже почти пожилого господина Притула, по сути, своего соседа, который отчего-то заинтересовывается альфой.       — Двадцать тысяч золотых, — следует ответ. Некоторые покупатели охают от такой наглости, другие хмыкают — продешевил. — Начальная ставка, — добавляет работорговец.       — Даю тридцать и забираю его, — отзывается господин Притул. Джунмён теряется на мгновенье, поворачиваясь к своему слуге и забирая с его рук свою шифоновую шаль, за которой поспешно прячет лицо, накидывая на голову. Не зная, что делает, он сжимает ладони посильнее и глубоко вздыхает, шагая вперёд.       — Тридцать пять тысяч золотых, — вступает он в спор, и несколько взглядов, включая Флавия и пленного альфу, — тут же устремляются на него.       — Зачем вам этот раб? — удивляется господин Притул, не узнавая его, и Флавий поспешно отворачивается, чтобы не выдать своего господина.       — Сорок тысяч золотых, — тем временем повышает ставку Джунмён, игнорируя вопрос. Тёмные глаза ищут его взгляд и встречаются, глядят с непониманием.       — Сорок пять даю, — не отступает господин Притул.       — Шестьдесят тысяч золотых, — неотрывно глядя в глаза напротив, роняет молодой господин. Флавий охает, закрывая губы ладонями. Господин Притул пожимает плечами.       — Отдаю раба молодому господину за шестьдесят тысяч золотых, — оживляется работорговец, тут же хватая альфу за цепь, что сковывает его шею, и тянет на себя. Альфа пятится и трёт шею, запястья и лодыжки друг об друга, когда цепи снимают.       — Кошель, — коротко приказывает Джунмён Флавию, протягивая за ним руку.       — Но… — слуга теряется. — Мой господин, это ведь ваше месячное содержание, а вы ещё и монеты на себя из него не потратили. Зачем отдавать его за какого-то раба…       — Кошель, — слегка повышает голос Джунмён, тряся рукой. — И моему брату об этом ни слова, — повторяется. Флавий подчиняется, вручает кошель и делает шаг прочь. Джунмён высыпает всё его содержимое в подол красной тоги работорговца и, пока тот быстро считает, разворачивается да спешит прочь, к повороту, что ведёт на его улицу.       — Погоди, — крепкие обжигающие пальцы смыкаются на запястье, и Джунмёна рвут обратно, назад на себя, отчего шёлковый платок слетает с головы и плеч и, подхватываемый полуденными сухими ветрами, улетает далеко вперёд. — Зачем ты это сделал? — напротив замирают уже знакомые тёмные глаза. Свободолюбивый, искреннего удивления взгляд смотрит тепло, благодарно.       — Не благодари, — отзывается Джунмён, чувствуя, как робеет. — Теперь ты свободен идти, делать и быть кем угодно. Ты больше не раб. Я купил тебя, чтобы освободить, — он осторожно высвобождает запястье и снова устремляется прочь. Бежать, да поскорее! В следующий раз за запястье ловят уже мягко, и, высвобождая руку, Джунмён чувствует, как лишается одного кольца браслета, которое остаётся в пальцах альфы.       — Имя? — зовёт он в спину. — Как твоё имя?       — Джунмён, — отзывается, оборачиваясь на мгновенье, чтобы снова встретиться глазами с чужими.       — Спасибо от свободного Джонина, — роняют уже в спину, когда омега всё-таки намеревается сбежать с рынка рабов прочь. Джунмён прячет улыбку и ускоряется, сворачивая за угол. Сердце в груди отбивает чечётку.

***

      — Хозяин, — Флавий поспешно кланяется, видя Минсока, едва они с Джунмёном входят во двор.       — Почему так долго? — интересуется глава дома, раскрывая руки, и Джунмён ускоряется, чтобы обнять. — Снова были за городом? — нахмурив брови.       — Там здорово. — Джунмён без лишних объяснений кивает и обходит брата, устремляясь скорее в дом. Среди мрамора не так жарко, тень и увешанные шифоном дверные проёмы создают прохладу. Не задерживаясь, Джунмён устремляется в свою комнату, где поспешно избавляется от одежды и сандалий, оставляя всё лежать на полу, да надевает тонкий шёлковый халат. Вода в мраморной ванне слегка прохладная, как надо в жаркий день; ароматы роз, наполняющие комнату, да их лепестки, наполняющие ванну, успокаивают. Оставляя халат, Джунмён опускается в ванну и складывает голову на небольшую подушечку — без слуг, которые могли бы помочь или сделать всё за него, чтобы просто отдохнуть и смыть с себя этот день. Омега рассматривает свои запястья, пересчитывая кончиками пальцев браслеты — он ведь сделал правильно, верно? Они больше никогда не встретятся, но он будет знать, что подарил человеку свободу. Наверняка, хорошему человеку. Наверняка, человеку, который мог бы… Альфе, который пахнет хлебом… Но они ведь всё равно больше никогда не встретятся.       — Господин, хозяин зовёт отобедать с ним. — Флавий осторожно стучится в дверь, боясь потревожить.       — Я скоро буду, — отзывается Джунмён, распахивая глаза и выныривая из своих мыслей. — Приготовь мою льняную тунику, — просит омега. Служка уходит, о чём свидетельствуют отдаляющиеся шаги, и Джунмён снова закрывает глаза, пересчитывая на запястьях браслеты — сегодня он словно сам на себя не похож. Вздыхая, Джунмён прикрывает глаза, продолжая снова и снова прикасаться кончиками пальцев к металлическим кольцам на своих запястьях. Нежно-бежевая, совсем лёгкая для такого жаркого дня туника струится по телу, скрывая его силуэты, Джунмён выходит из своих покоев, направляясь в столовую, и приветственно улыбается брату, видя того за столом. Усаживается напротив, ждёт, пока подадут обед да их с Минсоком оставят одних.       — Джунмён, — начинает старший, серьёзно глядя на него. — Мы не раз с тобой это обсуждали…       — Мин, я…       — Не перебивай! — Голос звучит чуть строже, и Джунмён втягивает шею в плечи. — Мы говорили, мы договаривались — ты не будешь самовольничать, ты будешь беречь себя. Ты помнишь, кому ты обещан? — Вопрос риторический, но брат требует ответа. — Помнишь? — настаивает.       — Помню, — почти шепотом.       — Не забывай о том, что пообещал родителям, какой великий долг у тебя перед собственной семьёй.       — Я помню, и не нужно мне это снова напоминать. — Джунмён вскидывает взгляд, глядя теперь уж обижено.       — Вот и не забывай об этом, — брат повторяется, кивает, сплетая пальцы в замок. — Ты ведёшь себя безответственно — за городом небезопасно, там повсюду разбойники и работорговцы. Я и так позволяю тебе гулять по городу без преград в надежде, что, если беда, кто-то поможет. Но за городом, Джунмён, не поможет никто. Флавий не поможет, ты сам себе не поможешь. Неужели ты не понимаешь? Не понимаешь, что, если с тобой что-то случится, полетят головы. Моя — тоже.       — Он ничего не сделает тебе. Ты мой брат, — Джунмён хмыкает.       — Ты ошибаешься! — Минсок фыркает. — Именно потому, что я твой брат, я должен оберегать тебя для того дня, когда столица станет твоим домом. Для того, чтобы передать ему…       — Я не вещь! — Джунмён не выдерживает, вскакивая на ноги так, что тяжёлый стул с грохотом падает назад. — Да лучше бы меня забрали в поле работорговцы и я не переживал всего этого: не расплачивался за долги семьи, не передавался бы, как предмет.       — Долг семьи появился для того, чтобы вырастить тебя, чтобы воспитать тебя достойным самого Императора, чтобы всё, что тебя окружает, — у тебя было. — Минсок тоже поднимается на ноги, закипая. — Это твоя обязанность, твоя благодарность за всё то, что сделала для тебя семья. Родители, по-твоему, зря погибли? Они пожертвовали собой, чтобы ты жил!       — Разве это тоже мой долг? — Джунмён хмыкает, отшатываясь. — И моя вина? — Кивает невпопад, спеша уйти из столовой прочь, но…       — Сядь на место, — строго зовёт брат. Джунмён переминается с ноги на ногу у двери, но делает, как велят, вновь берясь за свою вилку. — Флавий! — зовёт брат следом, и молодой служка показывается у порога, кланяясь и подходя ближе. — Рассказывай, чем вы сегодня занимались. Служка вскидывает взгляд, замечая предупреждающий от Джунмёна, и глубоко вздыхает.       — Мы были на лугу за домом — бегали, — начинает осторожно. — Потом вернулись в город, прогулялись по рынку… — Пауза. — И вернулись домой, хозяин.       — Хорошо, — Минсок кивает, бросая короткий взгляд на младшего брата. — Ты свободен.       — Да, хозяин. — Флавий спешит прочь из столовой, но прежде, чем уйти, успевает поймать тонкие пальцы в плен своих, когда Джунмён благодарно протягивает ему руку совсем незаметно.       — Всё, чего я хочу, — это твоего счастья, — говорит Минсок, подпирая щёку кулаком, сжимая в другой руке бокал вина. — Мён, разве я много прошу? — вздыхает следом. — Послушания, осторожности, внимательности. О боги, разве это так сложно для тебя? — обращается негромко.       — Несложно, — отзывается Джунмён, встречаясь с братом взглядом.       — Но в чём же тогда наша беда? — интересуется старший брат. Джунмён не отвечает, теперь пряча глаза, перебирая в пальцах браслеты на своём запястье. Как полевой ветер — теплый, иногда резкий, прекрасный, свободолюбивый, безграничный, необъятный и неизбежный, необузданный. Весь он, драгоценный младший брат, маленький мальчишка, всю жизнь глядящий на него с обожанием; маленький омежка, на плечи которого легла ответственность за все грехи его семьи. Их семьи. И Минсок был бы рад избавить его от этого бремени, но на это способна только смерть, а драгоценный мальчишка слишком драгоценный, чтобы отдавать его в плен Плутона. Никогда и ни за что!

***

Вслед за раннеосенней жарой приходит прохлада. Джунмён ложится поздно, а просыпается рано. Подолгу лежит в постели, ни с кем не разговаривает и часами вглядывается в синь неба из беседки на заднем дворе. Что-то съедает его и, видят боги, не даёт покоя все эти дни, и молодой служка, кажется, знает, в чём дело. Слуга осторожно входит, чтобы не побеспокоить, и замечает хрупкую спящую фигурку на кровати ещё с порога. Бесшумно прикрывает за собой дверь и двигает к ложу, чтобы снять золотую прищепку, что держит балдахин, и скрыть спящего Джунмёна за шифоновой полупрозрачной белоснежной вуалью, что тонкими волнами обрамляет кровать, пряча спящего от посторонних глаз. Прикрывая двери на открытую террасу, из-за которой по комнате гуляет сквозняк в этот прохладный ранний осенний день, Флавий складывает в шкатулку зеркало с гребнем и ставит рядом у ступеньки плетёные коричневые сандалии, принадлежащие его молодому господину.       — Джунмён? — толкают дверь изнутри, и на пороге появляется хозяин дома, отчего Флавий тут же схватывается на ноги, в пояс кланяясь.       — Господин отдыхает, — объясняет коротко и негромко. Минсок кивает в ответ и спешит за дверью скрыться, Флавий опускается назад. Ну конечно, он не выдал перед хозяином его дел и намерений, поступков, когда старший брат господина спросил его об этом. Не выдал, заметив, как задрожали тонкие пальцы и как запястья покрылись мурашками, когда одно из них в плен своей ладони поймал тот раб, пленник, свободный человек впоследствии. Флавий взглянул и всё понял, увидев растерянность в чужих глазах; увидев там тревогу, тоску, которая преследует его молодого господина вот уже несколько дней после той встречи. Тоску оттого, что им распоряжаются как вещью; тоску оттого, что он сам не может выбирать, и в тот день, когда он подарил своему счастью свободу и оказался у него в руках, он с тоской отпустил, зная, что предначертанному богами ему всё равно не принадлежать никогда. Выдыхая тревожно, Джунмён переворачивается на другой бок, и Флавий, что до этого сидел на ступени у его ложа, в ногах, поднимается, чтобы осторожно приоткрыть невесомый балдахин и поправить мягкий махровый халат, в который одет его молодой господин, дабы скрыть от холода. Укрывая мягкой тканью босые стопки, Флавий возвращает шифон на место и присаживается назад, где сидел, кутая свои плечи в рукава туники уж не летней, что решил надеть сегодня, дабы не замёрзнуть. Что снится ему, думается Флавию, под холодным солнечным светом в плену у сморившего его Сомна, когда все его мысли сосредоточены на той недавней встрече, оставившей на его сердце глубокий отпечаток, который будет с ним всё то время, что отмерили ему боги. Первые осенние, хотя и довольно солнечные холода пришли словно вслед за молодым господином — такие же прекрасные по-своему, но отречённые, и его худые плечи покрыла тяжёлая ткань тоги, пурпурно-алой, надетой поверх туники по щиколотку, что дозволяется носить омегам. Флавий хмыкает, пока распутывает чужие тонкие сандалии и плетёт застёжки в косы заново — молодой господин никогда особо не слушался правил, и это всегда выделяло его среди остальных граждан Аквилеи. По правилам, что диктовала столица, Империя, да и весь мир, альфам дозволялось носить туники любой длины, военные носили короткие туники до колена; беты носили туники за колено, а омегам приказано было прятать тело, дабы не попадалось на глаза, дабы не создавать соблазнов и не сводить с ума, но когда его молодого господина вообще волновало что-то кроме собственных правил, принципов или желаний? Он, как и полагается всем высокопочитаемым гражданам Империи, носил с детства только светлые туники всех цветов и оттенков из льна, шёлка, шифона, а когда достиг возраста эструса, по правилам вдруг перешёл на тёмные из тех же богатых тканей. Глубокие иссиня-синие складки шифона только украшали худые белоснежные плечи, а золото на фибулах и такие же украшения подчёркивали золото в волосах и на дне радужек глаз, что всегда смотрели с хитринкой. Единственное, о чём никогда не волновался молодой господин, — это, конечно, взгляды. Гуляя по улицам, он, не стесняясь и совершенно не думая о том, что подумают о нём, ничего и никого не страшась, легко поднимал нижние слои своей длинной туники, демонстрируя щиколотки совершенно открыто, а порою даже икры. Когда чужая туника поднималась уж слишком высоко, к коленям, Флавий вспоминал молитвы всем богам, заклиная своего молодого господина прекратить и спрятать тело. Чего только стоил выход на улицу без тоги с открытыми плечами и ключицами; Флавий клял себя, ходил следом, пытаясь прикрыть открытые участки кожи шифоновой шалью, что всегда брал с собой на такие случаи, но, чем больше он делал это, тем больше противился Джунмён, и слуга со временем привык. Привыкли и горожане: почётные и важные граждане, местные сенаторы, господа, гости из столицы, послы. Слава Юпитеру, думалось всегда Флавию, что никто не додумался поведать хозяину, старшему брату молодого господина, о том, в каком виде он позволял себе появляться на улицах. Никто не смел перечить потому, что знал и знает до сих пор о предназначении знатного красивого молодого омеги из небольшого провинциального в сравнении со столицей городка.       — Флавий? — слышится негромкий сонный голос, и слуга вскидывает взгляд, рассмотрев сквозь шифоновую вуаль лохматую каштановую голову, тут же улыбаясь. — Это ты опустил балдахин? — интересуется Джунмён, двигаясь на край кровати и осторожно убирая его край.       — Я, — слуга кивает. — Чтобы никто вас не беспокоил.       — Спасибо, — выбираясь из кровати окончательно, Джунмён вновь закалывает его большой золотой прищепкой да натягивает на плечи халат, а на голову — капюшон.       — Может, чего-то хотите? — спрашивает слуга, заканчивая со вторым сандалием, и ждёт, пока Джунмён опустится на край кровати, чтобы обуться.       — Травяного чаю, — отзывается Джунмён, мягко улыбаясь. — Пойдём? — зовёт, и Флавий послушно встаёт за ним на ноги, устремляясь следом в кухню. Слуги, едва Джунмён появляется в северном крыле дома, тут же спешат разбежаться с поклонами, словно крысы от света. Джунмён входит, оглядываясь по сторонам, когда Флавий берётся готовить травы.       — Люблю смотреть, как ты это делаешь, — замечает Джунмён, останавливаясь рядом и наблюдая, как служка толчёт сушёные травы и цветы в сухую мелкую кашицу.       — Сейчас тут ещё не хватает яблока, как вы любите, — Флавий оборачивается через плечо в поисках пиалы на столе, полной крупных краснобоких яблок, пока Джунмён следит за ним глазами. Он сам собирает травы для своего чая, а служка сушит для него и заваривает.       — Флавий?!.. — появляется в кухне управляющий дома, правая рука его старшего брата. — Что ты тут забыл? — интересуется он, когда замечает из-за капюшона и Джунмёна. — Мой господин, — кланяется тут же Джунмёну.       — Вам стоит быть с ним помягче, мой дорогой Ясон, — зовёт Джунмён, устремляясь к кладовым полкам и рассматривая их содержимое. — Ибо всё, что он делает, — приказываю я. Управляющий снова кланяется, следом вырастая у Джунмёна за спиной.       — Мой господин, может быть, вот это? — управляющий понимает, что выбирает знатный омега, и подходит поближе. Снимает с одной из полок небольшую круглую позолоченную пиалу, перевязанную бело-алой лентой. Джунмён развязывает ленту и открывает пиалу, рассматривая содержимое.       — Это из столицы? — переспрашивает, хотя прекрасно понимает, что да, ведь здесь, у них на севере, не растут финики.       — Да, — управляющий кивает. — Вы сами знаете, от кого! — передаёт он пиалу Флавию и следом охает, потому что на кухне появляются два его сорванца — близняшки-сыновья, маленькие альфочка и омежка, — тут же устремляясь к отцу. Джунмён присаживается за стол, наблюдая за ними с улыбкой.       — Вы откуда тут? — Ясон, крепкий альфа, приседает перед малышами, обнимая пятилетних карапузов обеими руками.       — Папа их привёл, — с улыбкой отзывается Флавий, возвращаясь в кухню и садясь возле Джунмёна. Тот выбирает из пиалы два больших засахаренных финика и манит малышню к себе. Наклоняется к ним и вручает каждому.       — Спасибо, господин.       — Господин, спасибо.       — Ну-ка быстро к папе, вымогатели маленькие! — грозится им отец, и малышня с довольным визгом покидает кухню, управляющий выходит за ними следом. Флавий наблюдает, с какой теплотой его господин провожает карапузов взглядом и вздыхает, осторожно накрывая его ладонь своей.       — Храни вас Венера, всё хорошо? — осторожно интересуется служка, когда Джунмён переводит на него взгляд.       — Хвала богам, да. — Молодой господин кивает, высвобождая большой палец, чтобы погладить им ладонь, что сжимает его собственную. — Где мой чай? — с улыбкой. Флавий охает, забыв о нём вовсе, следом улыбается, сжимая чужую белокожую ладонь своей второй и прижимая тыльной стороной на мгновенье к своему лбу, а затем встаёт.       — Не делай так, я же просил, — зовёт в спину Джунмён.       — Я привыкаю к вашей новой роли, — отзывается служка, наполняя чашку кипятком, и, дождавшись, пока чай приобретёт яркий аромат луговых трав, осторожно ставит чашку перед Джунмёном.       — Я не хочу привыкать к ней, — отрицательно качает он головой. — Никогда, — поднимается на ноги, забирая чашку, и уходит прочь из кухни, сворачивая на задний двор. Флавий провожает взглядом и вздыхает — понадобится немного времени, прежде чем он успокоится. На заднем дворе свежо, в его беседке, конечно, никого. Джунмён входит внутрь, опускаясь на мягкие подушки, которые как раз поменяли, и прикрывает глаза, отставляя чашку. Чай пахнет луговыми травами, чай пахнет хлебом, сумеет ли он опять выносить этот аромат без мысли о том, что единственный человек, который источал его, никогда не оставит этого запаха на нём? В детстве, глядя на родителей, ему казалось, что по-другому быть не может. Казалось, что то, как отец обнимает папу за худые плечи в шёлке, — и есть то, о чём говорили «предначертанный богами». А потом родителей не стало, и всё чаще он в свой адрес начал слышать совершенно другие слова. О нём говорили — «предназначается Императору», и тогда, не понимая, что это значит, Джунмёну это казалось какой-то магией. Едва будущему Императору исполнилось пять лет, Джунмён тогда был едва рождён на свет, их родители договорились, что соединят семьи посредством брака альфы из Императорской семьи и омеги из семьи сенаторов. Родители погибли, когда Джунмёну было семь лет, и забота о нём и о доме легла на плечи брата, которому едва стукнуло четырнадцать на тот момент, а вскоре и на Императора, который словно очнулся, вспомнив, что они помолвлены и что маленький на то время Джунмён и то, что осталось от его семьи, — нуждались в помощи, в поддержке, в защите. Они встретились впервые, когда Джунмёну было девять. Император — вычурный тогда четырнадцатилетний юнец — со всей своей свитой приехал к нему в дом, демонстрируя всем своим видом, что он — будущее всей Империи. Джунмён не проронил и слова в его адрес, отказавшись разговаривать до самого отъезда юного наследника. Когда Джунмёну было тринадцать, гонцы из столицы прислали весть о кончине нынешнего Императора и восхождении его сына на трон. Брат — почти одногодка молодому Императору, улыбался, обнимал за плечи и говорил, что скоро и его, Джунмёна, день настанет. Вскоре после своей коронации Император начал слать ему письма и, разглядев в них не былого надменного юнца, Джунмён решился отвечать на них. А теперь… Джунмён садится, следом схватывается, роняя и разбивая чашку ароматного чаю, и, на ходу снимая халат, роняет его на мраморный пол, бежит прочь из беседки в свою комнату за тогой, поспешно накидывая на плечи, и за большой деревянной шкатулкой, которую подхватывает с собой, да всё так же быстро перебирая ногами, скорее в конюшни.       — Мой господин, — охает конюх, когда Джунмён забирает из его рук поводья своего коня и ведёт того прочь к воротам. — Мой господин, но он не готов… — спешит следом, но Джунмён не слушает. Всё в нём рвётся прочь, подальше навсегда. Кое-как цепляя седло и фиксируя его, Джунмён поспешно забирается на коня, прижимая одной рукой шкатулку к груди, и пришпоривает жилистые бока, отчего лошадь, названная им Маем, рвётся навстречу ветру, наружу, в открытый луг, что расстилается далеко вперёд за дорогой, ведущей прочь из города. Джунмён гонит Мая далеко вперёд так, чтобы ни его, ни скакуна невозможно было рассмотреть из домашних конюшен. Гонит так долго сквозь луг, сколько может усидеть в седле, учитывая, что поводья он держит всего одной рукой. Май тормозит, когда Джунмён больше не в силах направлять его, и останавливается, ожидая, пока и ему дадут передохнуть. Джунмён опускается на ноги, прекрасно ориентируясь на местности, и бежит вперёд, зная, что ещё немного и он наткнётся на ручей. Тот негромко журчит, прячась среди высокой луговой травы, и Джунмён опускается перед ним на колени, открывая шкатулку и порываясь высыпать всё её содержимое в воду, когда замирает. Смотрит на запечатанные Императорской печатью письма и вдруг опускает шкатулку на свои колени, склоняя голову и берясь вслух рыдать. За невыполненные обещания, возложенные на него обязанности, столичные подарки, строгий взгляд старшего брата, поклоны в городе, открытые щиколотки, спалённые солнцем мощёные улицы, кожаные кошели, рынок рабов и месячные карманные деньги, которые он потратил за раз. Зачем он отдал их все? Что он купил? Для кого? Зачем встал, обернулся, подошёл? Зачем вмешался, освободил и заговорил? Зачем позволил прикасаться к себе, забрать браслет, забрать покой? Зачем дал понять себе, что мог бы принадлежать кому-то другому, но не Императору? И зачем теперь эта свобода, когда он не имеет и крупицы выбора?! Закрывая шкатулку, Джунмён прижимает её к груди, умывается в прохладных потоках ручья и бредёт назад к Маю, сжимая в ладони поводья и неспешно двигая через луг обратно домой, где старшему брату уже наверняка доложили о его побеге и где он уже поднял панику, ища его.