Гладиатор

Запястья саднят больше всего. Джонин трёт их, чтобы размять, и оглядывается по сторонам, окидывая взглядом площадь. Сколько таких площадей на рынке рабов он повидал за несколько последних лет, сколько раз люд из толпы называл цену, сколько раз его заковывали и передавали из рук в руки, словно собаку. И теперь, теперь, единственный раз, когда ему действительно захотелось стать собакой на привязи, — его прогнали. Человек, который ещё несколько минут назад называл себя его хозяином, кричит и машет руками, завлекает толпу, пытается продать товар, и Джонин наблюдает за ним ещё пару мгновений прежде, чем уйти. Он, как внимательный наблюдатель, видел, в какой из проулков двинул господин, желающий отдать за него немалую сумму денег, но которого опередили. В момент, когда тонкая белоснежная кисть вознеслась в небо, называя окончательную сумму, за которую, Джонин был точно уверен, работорговец ухватится, ему показалось, что он заберёт его себе. Джонин, по крайней мере, так бы и сделал, обнаружь он на рынке рабов совершенно случайно того, о ком обычно говорят — предначертан богами. Но он ушёл, проронив неохотно имя и оставив в грубых смуглых пальцах металл браслета как напоминание о том, что этот день, это мгновенье, это встреча вообще имели место быть. Надевая браслет на руку, Джонин двигает в необходимый проулок, вглядываясь в лица прохожих, и выдыхает с облегчением, узнавая господина с рынка. Он многих ланиста повидал в жизни и сейчас уверен точно, человек, желавший приобрести его, — не желал от него хлеба и зрелищ среди песка арены. Нет, точно не этого.       — Господин, — зовёт он в спину, нагоняя человека в тёмно-синей тунике и красной тоге. — Прошу, погодите, господин, — не рискует тронуть за плечо, но всё же привлекает к себе внимание. Тот оборачивается, несколько мгновений вглядываясь в его лицо, чтобы понять, чего от него хочет этот бродяга, и следом вскидывает бровь, кажется, узнавая.       — Ты? — спрашивает, получая кивок. — Тот раб с рынка, которого я пытался…       — Это я, — очередной кивок. — Господин, прошу, ответьте, с какой целью вы хотели купить меня?       — Какая уже разница? — Господин хмыкает, пряча ладони в складках своей тоги. — Тебя ведь купил…       — Меня купили, чтобы освободить, — выдыхает он, перебивая. — Акт доброй воли, — ориентируется, чтобы не выдать ни себя, ни Джунмёна.       — И что ты от меня хочешь? — Взрослый альфа вновь хмыкает.       — Мне некуда идти. — Джонин пожимает плечами. — Может, я мог бы послужить вам? Уважаемый господин окидывает его взглядом и направляется прочь по улице, не говоря больше ни слова, когда слегка сворачивает влево, открывая высокую металлическую калитку в большом каменном заборе.       — Пойдём со мной, — зовёт. Джонин спешит следом, входя во двор и закрывая за собой калитку. Господин машет слугам, и те приносят ему бокал холодного виноградного соку, слуга с опахалом тут же вырастает рядом, едва мужчина опускается на бархатную кушетку в тени, разглядывая юношу. Джонин осторожно осматривается.       — Как тебя зовут? — следует вопрос.       — Джонин.       — Откуда ты?       — Не знаю.       — У тебя есть родные?       — Нет. — Ответ удовлетворяет господина, и он кивает.       — Какие роли за свою жизнь ты успел примерить на себя, Джонин? — очередной вопрос.       — Я был гладиатором, — следует ответ.       — Сколько тебе лет? — очередной логичный вопрос.       — Двадцать и два.       — И сколько из двадцати и двух ты пробыл гладиатором? — господин хмыкает.       — Меня бросили на арену в семнадцать, господин.       — Неплохо. — Господин кивает, рассматривая смуглые жилистые предплечья, исполосованные шрамами, что подтверждают его слова.       — Читать умеешь? — Кивок в ответ. — А писать? — Такой же кивок. — Хорошо. — Господин встаёт, несколько раз обходит его, рассматривая, и Джонин слегка напрягается от пристального взгляда. — Где научился?       — У мелкого ланисты, в доме которого я бился, не было секретаря, и он приказал обучить меня, чтобы я мог помогать.       — Меня зовут Притул, — выслушав, кивает господин. — И я хотел купить тебя для того, чтобы обучить.       — Обучить? — удивляется Джонин, оборачиваясь через плечо, чтобы взглянуть на господина. — Чему?       — Видишь ли, — господин возвращается на кушетку, — много лет назад я потерял сына, ещё ребёнком. С тех пор я выкупаю рабов и вкладываю в них всё, что имею, — время, средства, знания, делаю из них людей, достойных этой великой Империи.       — И чем эти спасённые рабы… отплачивают вам в ответ? — с опаской интересуется Джонин.       — Благодаря им я зарабатываю новые связи и знакомства, становлюсь узнаваемым в обществе, в городе и за его пределами.       — То есть вы просто служите… учителем? — переспрашивает Джонин. — Наставником? — уточняет.       — Так и есть, — Притул кивает. — И в тебе я увидел перспективу, а я редко ошибаюсь в людях. — Господин делает глоток из своего бокала и подаёт сигнал служке за его плечом, который приносит второй бокал, протягивая с поклоном Джонину. — Согласен?       — На что угодно. — Джонин кивает, принимая бокал и благодарно кланяясь. Он жадно пьёт прохладную сладость и думает о том, что сделает всё для того, чтобы однажды встретить своего предначертанного богами достойным его человеком.       — Растопить термы. Отмыть его, накормить и переодеть. Приготовить комнату. Я подожду в кабинете, — следует приказ, и Джонин поддаётся, когда двое бет-служек подходят, чтобы указать, куда идти, — один впереди, другой сзади. Целеустремлённый, везучий, Джонин вспоминает, что оттенок его кожи — совсем тёмный, смуглый не из-за грязи, а от рождения; что волосы — тёмно-каштановые, а не смолено-чёрные; вспоминает свой собственный запах — запах хлеба и луговых трав. Его израненные от постоянных кандалов запястья и лодыжки обрабатывают какой-то пахучей мазью и скрывают за мягкими льняными повязками. Стройное, высокое тело одевают в тёмно-зелёную тунику, по длине с солдатской, ноги — в сандалии. В кухне кормят сытно — хлебом, вкус которого Джонин, казалось, уже забыл, сыром, овощами и кашей, к которой он неизменно привык, будучи гладиатором. Когда все приказы господина выполнены, Джонину показывают, где кабинет, и оставляют.       — Хозяин, — кланяется с порога Джонин.       — Не нужно, — отзывается Притул, сидя в большом бархатном кресле. — Зови меня господином. Ты не слуга здесь и не раб, чтобы звать меня хозяином.       — Мой господин, — Джонин вновь кланяется.       — Уже похож на человека, — окидывая его взглядом, Притул хмыкает, следом указывает рукой на кресло напротив своего стола, в которое Джонин опускается. — Совсем скоро приедет человек, который проверит твои навыки владения мечом, а сам я проверю, как ты читаешь и пишешь, составлю план твоего обучения. А пока ты можешь привыкать к дому. — Господин разводит руками. — Ты не первый мой воспитанник, слуги привыкли, поэтому, если тебе что-то понадобится, — обращайся к ним, не стесняйся. А пока можешь отдыхать, — господин отпускает, и Джонин вновь кланяется, исчезая из кабинета и направляясь в комнату, которую он будет называть своей. Кажется, боги благоволят ему впервые за двадцать и два года, да, о великий Юпитер, дарят свою милость. Комната не кажется огромной, но всё же является просторной. Джонин оглядывает её, замечая довольно многочисленную мебель, и опускается на кровать, продолжая рассматривать оттуда, а затем падает на спину, упираясь взглядом в потолок. Мгновенье спустя он поднимает руки на уровень глаз, снимая и вновь надевая тонкую полоску браслета шириной в треть ногтя на его большом пальце. Браслет на запястье надевается туго и прекращает ёрзать уже чуть выше косточки, в то время как у Джунмёна уверенно держался где-то только поближе к локтю. Прикасаясь кончиками пальцев к его узору, Джонин чувствует косые частые объёмные полосы по всему периметру. Украшение из чистого золота, отполированное и блестящее, кажется, может хранить запах, и альфа прижимается к холодной металлической полоске носом — ну конечно же нет. Пряча золото браслета, Джонин складывает руки под голову, прикрывая глаза, раз за разом прокручивая в голове воспоминания — негромкий, совсем неуверенный голос, карие глаза и каштановые пряди, в которых заблудилось солнце, белоснежные, совсем тонкие запястья, острые ключицы и ещё совсем угловатые юношеские плечи, худые бёдра в светлом шёлке и открытые лодыжки с выпирающими косточками. Сама Венера ваяла его собственными руками, не меньше!

***

      — Почерк отвратный, — констатирует Притул, рассматривая испорченный Джонином лист, и следом смеётся. — И как твой прежний хозяин не выпорол тебя за подобное хамство?       — Выпорол, — Джонин кивает, улыбаясь в ответ. — И порол каждый раз, когда не понимал того, что написано. Я совершенствовался, как мог, а иногда наоборот, чтобы закалять себя, — пожимает плечами, чем вновь вызывает приступ смеха.       — Бесстрашный мальчишка, — Притул смеётся, отвешивая лёгкий подзатыльник.       — В юности всё заживало на мне как на собаке, поэтому ланисты кичились мной и передавали из рук в руки, — ведает он.       — Ещё бы, — Притул хмыкает. — Молодой, полон энергии, смышлёный, ещё и заживало как на собаке — человек, купивший тебя, разглядел это в тебе, оценил, раз, выложив такую кругленькую сумму, решился отпустить, подарить свободу.       — Наверное. — Джонин дёргает плечом и опускает взгляд, находя им золото браслета на своём предплечье. — Господин, — пытливо глядит он следом на пожилого альфу, — расскажите, что стряслось с вашим сыном?       — Любопытный мальчишка, — очередной подзатыльник. — Не много ли ты себе позволяешь?       — Не знаю, — Джонин поджимает губы. — Скольких людей вы уже освободили и воспитали? Разве это не окупило бы перед богами всю ту боль, что вы таили в себе от потери ребёнка?       — Думаю, окупило бы, — Притул кивает. — Та Аквилея, которую ты видишь сейчас, — была отстроена усилиями столицы за последние двенадцать лет. А до этого три четверти города сгорели в пожаре, который буял четверо суток. Казалось, сам Плутон бродил каменными улицами и собирал души погибших. Я потерял супруга и сына в том пожаре, добрых друзей, многих преданных слуг; город утратил несколько сотен тысяч горожан, сенаторов, купцов и ланиста. Мы, оставшиеся, были опустошены и разбиты, но старый Император не оставил нас в беде и направил к нам три легиона и своих архитекторов, чтобы восстановили город. Каждый горожанин, знатный и нет, велик и мал, были заняты работой — это помогло нам пережить горе утраты и отчаяние.       — Наверное, у Юпитера были причины поступить так, — осторожно выдыхает Джонин, чтобы не сболтнуть лишнего. — Мы не можем знать планы богов и судить их, но, мне кажется, даже они порой бывают несправедливы.       — Мы были алчны, горды, — Притул пожимает плечами. — Когда-то Аквилея была великим полюсом венетов, и мы, много веков спустя, уже являясь частью Империи, поплатились за эту алчность, за эту гордыню. За двенадцать лет я воспитал девять мальчиков.       — Девять сыновей, — Джонин кивает, улыбаясь.       — И вот теперь собираюсь заниматься десятым, — чужие добрые глаза глядят на него, и Джонин вскидывает брови, указывая пальцем на себя, следом смеётся.       — Уверен, все они безгранично благодарны вам за этот шанс. И я буду. Притул смотрит слегка подозрительно, с прищуром, следом вновь улыбается, похлопав по плечу.       — Скоро тебя ждёт небольшое испытание, — предупреждает он. — Я написал моему воспитаннику в Помпеях, тому, что я рассказывал, ланисте, и он ответил, что скоро прибудет, чтобы навестить меня и проверить твои навыки.       — Устрашающе звучит, — Джонин хмыкает. — Я был уверен, сами ланисты гладиаторов не тренируют.       — Тэус, мой Тэо, — уточняет Притул. — Он — особый случай, ибо сам когда-то был гладиатором, а потому не бросил этого дела, так и стал ланиста после, как взял у меня всё, что мог, чтобы дальше идти по собственному пути. Он — один из первых моих воспитанников и, стоит заметить, один из самых любимых. Я много вложил в него, он был мне действительно как сын, несмотря на возраст. Я ценю и люблю его, часто обращаюсь за помощью, а он ко мне — за советом. Его приезд осчастливит меня. Я надеюсь, что и вам удастся найти общий язык, он никогда не был ревнив к другим моим воспитанникам, потому что всегда знал, что для него в моём сердце отведено особое место.       — Правда рассказываете о нём, как о ребёнке. — Джонин подпирает щёку кулаком, наблюдая за альфой. На деле, ему где-то едва перевалило за полвека, но по их меркам Притул уже считается пожилым, хотя и выглядит ещё довольно неплохо, как и держится.       — Поглядим, какую дорогу выберешь ты, ребёнок. — Господин качает головой, изучая его глазами. — Только богам ведомо, какая судьба тебе уготовлена, нам же остаётся просто определить и поставить тебя на верный путь, а дальше — твои собственные шаги. Шаги, думается Джонину, большие или маленькие, уверенные или нет, но чтобы все обязательно в сторону Джунмёна!

***

      — Я не хочу этот. — Джунмён забирает колосок из тонких пальцев Флавия. — Давай лучше василёк, — протягивает он небольшой лиловый цветочек на длинном стебельке, и служка послушно добавляет его в венок, что искусными пальцами плетёт для своего господина. — И веточку полыни, — находится омега.       — Поищите с длинным тонким стебельком, — кивает Флавий, продолжая орудовать умелыми пальцами, связывать стебельки в узелки, переплетать друг с другом, собирать в косы, и с каждым движением его рук венок обретает краски, объём и красоту.       — Такой? — опускаясь вновь рядом, Джунмён протягивает на открытой ладони необходимую веточку, и Флавий забирает её из чужих пальцев, покрутив венок, чтобы решить, куда её вплести, и, пока продолжает, Джунмён неотрывно наблюдает.       — Здесь всё, чем вы пахнете, — замечает несколько мгновений тишины спустя, понимая, что молодой господин внимательно следит за его действиями совсем увлечённо и пристально. — Васильки, полынь, ромашка, ковыль, колоски…       — Нет, — перебивает Джунмён, отрицательно качая головой, и Флавий поднимает взгляд, чтобы увидеть, как омега отворачивается от него, пряча взгляд, и следом срывает несколько колосков, поднося к лицу. — Я не пахну хлебом, — негромко. И служка знает — продолжения не последует и на эту тему они говорить больше не будут, хотя оба понимают, почему эта тема оказывается вдруг под запретом. Флавий тоже почувствовал, понял, чем пахнет тот человек с рынка рабов. И, конечно, Джунмён запомнил — это непроизвольно и неосознанно отпечаталось в его сердце.       — Готово, — зовёт довольно служка, пытаясь вывести из раздумий и немного взбодрить. Джунмён поворачивается к нему уже улыбчивым и позволяет надеть венок на себя. — Красота! Омега кивает, хотя отражения своего и не видит, но прекрасно знает, что Флавий всегда плетёт ему самые красивые цветочные венки на Виналии и вот так просто, когда они сидят вместе в лугу недалеко от виллы.       — Пойдём к ручью. — Поднимаясь на ноги, Джунмён протягивает Флавию руку и тянет за неё вперёд к журчащей голубой ленте, переходя на бег.

***

      — Подъём! — Джонин даже вздрагивает во сне от властного громкого голоса, что будит его. — Тэус тут! Джонин слышит голос наставника и поспешно распахивает глаза, сползая с кровати и берясь натягивать тунику и кое-как пропускать волосы сквозь пальцы, чтобы выйти к лучшему ученику своего господина не заспанным ребёнком, а хотя бы юношей, но против человека, которого он видит на веранде, он остался бы ребёнком в любом из видов и одежд.       — Тэо, — разводя руки, встречает господин Притул и получает два поцелуя в щёки вместо приветствия и объятия. Стоя чуть поодаль, Джонин с интересом наблюдает за альфами напротив.       — А вы не стареете, — замечает новоприбывший альфа, ланиста, бывший гладиатор, а Джонин бы сказал, что, пожалуй, нынешний. Выше его как минимум на голову, широкоплечий и довольно крепкий альфа в светлой тунике и алой тоге, как почётный гражданин Помпей, где проживает и держит школу гладиаторов. Жилистые предплечья и плечи, что видны через короткие рукава туники, — исполосованы многочисленными светлыми шрамами, и Джонин интуитивно прикасается пальцами к своим, сравнивая. — Тот, кто я думаю? — Взгляд чужих тёмных глаз вдруг устремляется на него, и Джонин так же уверенно глядит в ответ и подходит после позволительного кивка своего господина.       — Да, это он, — соглашается Притул. — Моё новое детище, — усмехается следом.       — Кого собрались из него ваять? — хмыкает человек, которого Притул ранее называл Тэусом, коротким — Тэо, и, откровенно говоря, рассматривает его так, что Джонин слегка тушуется, хотя и понимает, что эта профессиональная, выработанная годами привычка оценивать никуда не денется.       — Это мы решим, когда в полной мере оценим все его таланты, — отвечает на поставленный вопрос старший альфа из троих присутствующих. — Устал с дороги? Хочешь немного отдохнуть? — предлагает следом Притул.       — Хочу сразу перейти к делу, — хмыкает Тэус, делая короткий знак одному из своих слуг, и тот подаёт кожаный чехол, в котором, что не удивительно, мечи.       — Гладиус Помпеи, — хмыкает Джонин, узнавая плоское, не слишком длинное лезвие меча, носящего название города, где был создан.       — Как понял, что не спата? — интересуется ланиста о другом виде холодного оружия.       — Он же не обоюдоострый. — Джонин вынимает один из мечей из чехла и уверенно чиркает ладонью против лезвия, от наконечника до рукоятки. — По нему заметно. Спаты блестят, так заточены. Да и короче он.       — А он не дурак, — хмыкает Тэус, оборачиваясь через плечо к своему наставнику и получая от того довольный кивок.       — Идите на задний двор — там достаточно места, — позволяет Притул. — А я прикажу заняться обедом.       — Посмотреть не хотите? — интересуется буквально в спину гость, и господин снисходительно машет рукой.       — Я полностью тебе доверяю, Тэо, — отзывается, исчезая в доме. Джонин молча и покорно следует за своим сегодняшним учителем да затягивает на бёдрах пояс туники потуже, выбираясь из рукавов и широкого ворота, чтобы не сковывать своих движений. Альфа напротив вновь усмехается, следом хмыкает.       — Ну-ка, — позволяет он. — Нападай. Посмотрим, на что ты способен. Делая глубокий вздох, чтобы собрать мысли в кучу, Джонин коротким беглым взглядом оценивает противника, спешно пытаясь вычислить возможные слабые места, и заносит от плеча руку с гладиусом, намереваясь атаковать рубящим ударом от плеча до бедра.

***

      — Я дома, — с порога зовёт Джунмён, замечая у портика напротив комнаты брата, который тоже направляется в его сторону, с улыбкой разглядывая венок. — Мы недалеко были, — тут же объясняет омега.       — Притул заходил, — информирует брат, заключая его ладони в свои.       — Правда? — удивляется Джунмён. — Зачем?       — Принёс райскому лугу гостинец, — с совсем широкой улыбкой отзывается Минсок и ведёт за собой куда-то в сторону летней открытой веранды, где они трапезничают в тёплое время года. Притул, добрый сосед и друг их родителей, всегда называл его так — райский луг, Джунмён слышал это с детства, и ему всегда нравилось. Он помнит, как ещё папа соглашался, называя его так же, потому что его аромат с точностью повторял пророненные к нему слова. — Знаю, что финики тебе не по душе, но ты хотя бы попробуй, ладно? — Минсок целует в лоб, глядя совсем снисходительно и отпускает. Джунмён провожает его взглядом, наблюдая, как брат скрывается в своём кабинете. Омега собирается двинуть в свою комнату, когда, наконец, обращает внимание на металлическую шкатулку на обеденном столе. Вспоминая о её содержимом, Джунмён открывает её, рассматривая коричневые сморщенные финики. Глядя на лакомство с прищуром, омега берёт несколько штук да идёт к себе. Уже там, забираясь на кровать и позволяя служкам набрать для себя полную чашку прохладной воды, омега мостит её возле себя и складывает взятые финики на свою тунику на животе. Берёт одну, вновь рассматривает, а затем неуверенно отправляет в рот, неспешно жуя. И, о чудо, тот оказывается довольно вкусным — в меру сладким и ароматным, таким, что омега даже умудряется в полной мере распробовать его вкус, складывая в маленькое блюдо продолговатую косточку. Один за другим, финики постепенно изничтожаются.       — Мой господин, — зовёт с порога Флавий, находя его в спальне, подходит ближе, глазами спрашивая разрешения, и Джунмён кивает, позволяя присесть возле него на кровать, да тянется за ещё одним, когда Флавий осторожно сжимает его запястье, рассматривая то, что молодой господин сжимает в пальцах. — Что это? — удивляется он совершенно искренне, вызывая у Джунмёна улыбку. — О Боги, это финик, что ли? — охает.       — Тот, что господин Притул принёс, — Джунмён кивает. — Они правда вкусные, — кивает, отправляя, наконец, лакомство за щёку.       — Он всегда баловал вас достойными лакомствами. — Флавий довольно кивает в ответ. — А как же те, что присылал Император? — хмыкает с улыбкой служка. — Сделанные специально для вас на заказ.       — Они отвратительные, — Джунмён кривится. — Вязкие и сладкие настолько, что я чувствую, как мои нижняя и верхняя челюсти склеиваются между собой, пока я жую их. Флавий не сдерживается и хохочет, закидывая голову назад.       — Вам не угодишь, — замечает, отсмеявшись. — Хотите, можем тоже выбрать для него какой-нибудь подарок среди ваших? — предлагает.       — Хорошо, — Джунмён снисходительно кивает, отправляя очередное лакомство в рот.       — Но нужно сначала спросить у хозяина, — уточняет Флавий, потянувшись рукой, и Джунмён вручает ему пустую чашу, когда допивает всё до последнего глотка. Брата Джунмён находит на веранде его кабинета, тот сидит за столом, закинув ноги на мягкий пуфик, и сосредоточенно изучает глазами какие-то документы, периодически хмуря брови.       — Минсок, — зовёт Джунмён, привлекая к себе внимание и ожидая, пока брат взглянет на него. Альфа поджимает губы, что-то дочитывая, и, наконец, одаривает его взглядом, вопросительно изогнув бровь. — Я могу преподнести господину Притулу что-то в ответ из моей коллекции? — тут же интересуется омега. Минсок вдруг начинает смеяться.       — Коллекции? — уточняет с улыбкой, поманив к себе рукой, и Джунмён подходит поближе, чтобы наклониться к брату и позволить ему поцеловать себя в лоб, совсем привычно и тепло. — Можешь, конечно, — кивает старший альфа. — Только Флавий обязательно идёт с тобой.       — Обязательно, — Джунмён кивает, на мгновенье опускаясь брату на колени и обняв за шею. — А что ты делаешь?       — Работаю, Мён, — отзывается брат, называя ласковым детским сокращением его имени, и заправляет несколько длинных торчащих в разные стороны каштановых прядей за маленькое ушко. — Беги, но недолго. Джунмён в очередной раз в согласии кивает да поднимается, исчезая на пороге, Минсок провожает его улыбчивым взглядом и возвращается к документам. Флавий приносит в его комнату три запакованных красивых шкатулки — две круглых и одну квадратную. Джунмён рассматривает их несколько мгновений, интересуясь о содержимом, в итоге приказывает первую вернуть на место, вторую взять с собой, а третью, деревянную и резную, — опустошить да вымыть, она пригодиться ему совершенно для других целей, чем хранение никому не нужных отвратительных сладостей, которые грозятся оставить без зубов каждого, кто только попробует их продегустировать. До соседней виллы всего ничего — соседний пролёт улицы ведёт ко входу с восточной стороны, как и в доме Джунмёна. Флавий отстаёт всего на полшага, прижимая к груди выбранную шкатулку, и вместо своего господина сжимает в ладони дверной молоток, оповещая об их приходе тремя короткими ударами. Мгновенье спустя на пороге появляется совсем молоденький служка-бета и тут же кланяется в пол, отступая на шаг и пропуская во двор. Другой, видя их, спешит сообщить своему хозяину о приходе гостей.       — Кто ко мне пожаловал? — Уже несколько коротких мгновений спустя сам Притул спешит навстречу, чтобы поприветствовать, и Джунмён совсем искренне улыбается, видя его. — Джунмён, — разводит он руки, и омега шагает к нему, чтобы вложить свои ладони в чужие и расцеловать дважды в щёки. — Райский луг. Чем я заслужил такую честь?       — Я пришёл поблагодарить, — отзывается омега, благодарно кивая на предложенное для него мягкое кресло в тени на веранде, куда поспешно опускается. — Поблагодарить за ваш подарок.       — Лакомство пришлось по вкусу? — широко и совсем добродушно улыбается первых седин альфа. — Я рад это слышать.       — Мне не нравилось до этого, — Джунмён пожимает плечами. — Было очень сладко, в столице не слишком думают о вкусе — только о красоте и подаче, — замечает он, вызывая добрый негромкий смех и понимающий кивок.       — Они из Помпей, — поясняет Притул. — Финики, — уточняет. — У подножья Везувия зреют самые сочные и вкусные плоды во всей Империи, — уверенно заявляет он, да и Джунмён сам это знает — вырастающие в вулканической почве у подножья вулкана, славятся не только финики, но и цитрусовые, и виноград, конечно. — Один из моих воспитанников сейчас держит там школу гладиаторов и, приехав в гости, привёз аппетитные подарки.       — Спасибо, что поделились. — Джунмён тоже позволяет себе негромко засмеяться.       — Мне для тебя не жалко, дитя моё, — отзывается альфа.       — Я помню, как с самого детства вы баловали меня. — Джунмён глядит в добрые глаза напротив, отвечая таким же взглядом. — И теперь я тоже решил побаловать вас. — Оборачиваясь к Флавию, что тенью стоит за его плечом, Джунмён забирает из его рук шкатулку и вручает доброму другу и соседу. — У меня много такого, вы же понимаете, — осторожно пожимает он плечами, вновь получая совсем понимающий и снисходительный взгляд. — Поэтому я выбрал то, что, помню, приходится вам по вкусу. Притул принимает из тонких белоснежных пальцев шкатулку и с интересом, любознательностью спешит её раскрыть, а внутри находит ароматные…       — Цукаты, — выдыхает с улыбкой. — А ты проныра, Джунмён, — поднимает взгляд на юного омегу. — Помнишь-таки?       — Помню, — кивает довольно. — Помню, вы с отцом любили их и всегда открывали самую большую шкатулку к вину, а папа сетовал, почему нельзя делать как все нормальные люди.       — Это так, мальчик мой, — Притул качает головой. — Это так. Мне не хватает этого сейчас.       — Понимаю. — Джунмён улыбается шире, с лёгкой светлой грустью поддерживая собеседника.       — Гладиус держи ровнее, не выкручивай руки, — обучает Тэус. — Ты сам уменьшаешь силу удара таким образом. Джонин глядит на лезвие меча в своей руке да делает, как велят, совершая резкий выпад навстречу, чтобы нанести рубящий удар. Шагает успешно раз, нанося три удара сверху, и два, один снизу и сбоку, когда до его слуха доносятся чьи-то голоса. Подсознательно прислушиваясь, Джонину вдруг кажется, что он слышит чей-то совершенно знакомый, мягкий голос, и от этого он пропускает очередной выпад и оказывается лежать на земле с гладиусом противника, прижатым к его горлу.       — А всё так хорошо начиналось. — Тэус улыбчиво хмыкает и подаёт ему руку, помогая подняться. — Ты — способный ученик. Давно у Притула не было таких искусных воинов. Ты силён и умеешь маневрировать, но часто невнимателен, — пытается подчеркнуться альфа, но понимает, что человек напротив увлечён совсем не его уроком. — Даже сейчас! — Джонин дёргается, когда чужой меч вновь направлен в его шею. — Отдохни, — альфа улыбается, хлопая его по плечу. Невпопад кивая, Джонин оставляет свой гладиус на земле и спешит в сторону раздающихся, судя по всему, с веранды голосов.       — Спасибо за угощения, — благодарит Притул, решая самостоятельно провести гостя.       — И вам, — отзывается Джунмён, поддаваясь чужим рукам, чтобы попрощаться, и шагает вместе с Флавием за ворота, устремляясь вниз по улице. Притул позволяет служкам закрыть за ними ворота и возвращается в своё кресло на веранду.       — Мой господин, — Джонин появляется со стороны виллы, слегка запыханный, в короткой военной тунике, снятой с плеч, с голым торсом.       — Тренируетесь? — Бросая на него короткий взгляд, глядит Притул куда-то ему за плечо, и Джонин понимает, что Тэус тоже пришёл вслед за ним. — И как он тебе, Тэо?       — Молод, — отвечает опытный ланиста, обходя Джонина и опускаясь в свободное кресло возле своего наставника. — Силён, научен, ловок, но невнимателен.       — Мой господин, мне показалось, вы вели с кем-то беседу, — стараясь аккуратно подбирать слова, мягко пытается выведать Джонин. — Кто-то заходил к нам в гости?       — Ко мне, — Притул отвешивает добродушный подзатыльник и кивает на второе свободное кресло. — Любопытный мальчишка!       — Просто пахнет…       — Омегой! — заканчивает за Джонина Тэус.       — Васильками и полынью, — исправляет почти неслышно Джонин, вздыхая.       — Джунмён заходил. — Притул устраивается в своём кресле удобнее, Джонин дёргается, словно от удара — он только что сказал… Джунмён? — Помнишь его, Тэо? Джонин тут же настораживается, навострив уши, и опускает взгляд, жадно прислушиваясь.       — Это тот ребёнок, живущий по соседству? — уточняет ланиста, получая кивок в ответ.       — Его родители были моими добрыми друзьями, — с улыбкой вздыхает он. — Пока не погибли в том ужасном пожаре, оставив маленького Джунмёна и его старшего брата сиротами.       — И они с братом до сих пор соседствуют с вами? — интересуется Тэус, принимая из рук служки чашу с прохладным нектаром.       — Да, неизменно на соседней вилле, — следует кивок, и Джонин снова дёргается. Проклятье! О боги, проклятье, как он может быть так близко?! Как теперь быть, что сделать, чтобы ещё хотя бы раз прикоснуться к нему хотя бы взглядом?

***

Солнце скатывается за горизонт довольно поздно, и Тэус отпускает его, сообщая, что на сегодня всё. Но Джонину уходить не хочется — этот человек, что моложе его господина, интересный собеседник, и младший альфа плюхается на бархатную кушетку у камина здесь, на заднем дворе, ожидая, пока и Тэус полуляжет на такую же напротив, чтобы отдохнуть. Туника надевается как положено, на плечи, и служки приносят вино и вечерние угощения к нему.       — Вы застали трагедию господина Притула? — интересуется Джонин осторожно.       — Пожар? — уточняет Тэо. — Я появился спустя семь месяцев происшествия. Он нашёл меня на улице, Аквилея была ужасна после пожара. Нашёл и забрал к себе, потому что, несмотря на то, что не имел ничего, я помогал люду на улице разбирать завалы. Такое самостоятельное восстановление до вмешательства императора длилось чуть больше года. Он рассмотрел во мне это — сочувствие — и решил тогда, что пора направить свои силы на что-то полезное и отличное от скорби.       — На тот момент вы уже не были гладиатором?       — Видел когда-то гладиаторов старше 25 годов? — Тэус хмыкает, устремляя на него взгляд.       — Видел, и не раз, — отзывается Джонин, слегка удивляясь.       — А видел, чтобы за таких, старших, отдавали деньги, а не сдавали, меняли, передавали бесплатно? — Джонин задумывается, следом отрицательно качает головой. — Ну вот и я не видел.       — И господин взял вас к себе, чтобы воспитать и обучить?       — Он сразу рассмотрел во мне страсть к гладиусу. Сначала думал отдать меня на военную службу, но потом понял, что дисциплина — не самое сильное моё место, а потому позволил мне стать ланистой. Я сам обучаю своих гладиаторов и рад, что не стал легионером. Маршировать — это не моё, — выдыхает он, и оба альфы смеются, улыбчиво переглядываясь. Следом повисает пауза.       — Ты был с омегой? — нарушая тишину, интересуется старший альфа.       — Был, — короткий кивок.       — Перед боем?       — Да.       — Это незабываемые ощущения — чувствовать жизнь в своих руках перед смертью, — ланиста понимающе кивает, устремляя взгляд куда-то вперёд. — Помню мой первый бой. Руки дрожали ночью накануне, я трусил как ребёнок, хотя тогда уж им и не был. Мне было семнадцать, когда наставник привёл омегу. Тот дрожал не меньше моего, тоже от страха. И когда я взял его, то понял, что ради этого стоит жить — ради самой жизни, кем бы или чем бы она для тебя ни была. Джонин делает глоток из своей чаши и устремляет на старшего альфу взгляд.       — У вас есть пара? — интересуется следом.       — Ты имеешь в виду — омега? Предначертанный богами? — уточняет ланиста, и Джонин коротко кивает, соглашаясь. Тэус хмыкает, улыбаясь уголочком губ. — У меня есть омега и есть предначертанный богами, — кивает он после очередной паузы.       — Такое бывает? — Джонин вопросительно изгибает бровь.       — Бывает, когда любишь одного, а боги приготовили тебе совсем другого, — альфа вздыхает, устремляя на него взгляд.       — Не самая удачная шутка Юпитера, — теперь хмыкает Джонин, и Тэус поддерживает смехом. — Как же вы выкручиваетесь?       — А я не выкручиваюсь, — ланиста пожимает плечами. — У предначертанного богами свой дом и своя семья, а у меня своя. В нашем мире, знаешь ли, дожидаться предначертанного не приходится. Я вот не дождался. Притул нашёл мне омегу и выдал его за меня, чтобы укрепить моё новоиспечённое после его воспитания положение в обществе и, конечно, своё.       — И вам пришлось смириться? — Джонин вздыхает.       — Нет. — Тэус в очередной раз смеряет его взглядом. — Я просто втюхался как мальчишка, — выдыхает он и смеётся, вызывая такой же смех и у Джонина. — И проблема решилась сама собой. Когда совершенно случайно обнаружился предначертанный, к нашему общему счастью, он уже тоже был втюханный в кого-то другого. Альфы снова заливисто смеются.       — А у тебя? Джонин смотрит куда-то перед собой, на пламя костра в камине, у которого они сидят, да интуитивно проводит большим пальцем по тонкой полоске браслета.       — Есть, — отвечает коротко. — Но он далеко, — прерывает таким образом все попытки последующих вопросов, на деле не соврав, ведь Джунмён правда далеко — по всем причинам, кроме расстояния.