Та самая история любви

Слышать — это больше, чем понимать слова. © Карел Чапек

      В наше время большинство людей искренне верят, что нет ничего лучше осязаемых радостей жизни. Молодая барышня с визгом радуется дорогим украшениям, старик трепетно поглаживает когда-то давно подаренный и побитый временем кожаный портмоне, а мама, гуляя по засыпанному золотистой осенней пеленой Центральному парку, с улыбкой принимает охапку из связанных ярких листьев от счастливого сына. Сидя в старенькой и крохотной кофейне, пара счастливо греет слегка продрогшие кончики пальцев о свежесваренный ристретто, а продавщица газет из соседней лавки радостно пританцовывает в такт знакомой мелодии, призывно размахивая новым изданием The New York Times.       Жители Большого Яблока, торопясь, несутся по своим делам, пихая локтями прохожих, деловито похрипывая от негодования и откашливаясь. Это самый обычный день в знаменитом сером клоповнике Манхеттена, где царит пробирающийся под кожу едкий запах сигаретного дыма, смешанный с мелькающим ароматом сваренного кофе и дешёвого скотча. Я медленно переступаю отдающие рябью от ветра лужи, сосредоточенно разглядывая носки своих темно-бордовых тимберлендов. Кончик горчичного шарфа нелепо ползёт вслед за обувью, собирая грязную влагу этого пропитанного химикатами асфальта. Вокруг так много жизни, а я вижу лишь отражающееся в частых лужах мутно-серое облачное небо над Нью-Йорком и свои слегка отдающие косолапостью ноги в поношенных ботинках.       Губы трогает усмешка. Такая мимолётная, как настороженный взгляд проходящего мимо незнакомца на мой блондинистый затылок. Такая мимолётная, словно мгновенно растаявшая снежинка, случайно упавшая в кружку горячего какао, когда ты неспеша гуляешь по засыпанному снегом и ждущему Рождество городу. Это так забавно, и, наверняка, прохожие на меня сейчас смотрят с недопониманием и явным раздражением, отмечая про себя мой странный и рассеянный вид: сгорбившиеся плечи и лохматые блондинистые волосы, в сочетании с мотающимся уже далеко позади кончиком жалкого шарфика. Впрочем, мне нет до них никакого дела, я, будто против воли, заткнула уши и игнорирую весь мир с его звуками и хрипящим ворчанием в мою сторону и так напряженных жителей Манхеттена.       Неслабым ударом в меня врезается пробирающаяся сквозь толпу дама в возрасте, что продаёт выпечку в кафе напротив. Я ощущаю каждой частицей своего тела напряжение, но не собираюсь поднимать голову. Рассматриваю неспеша ее кожаные ботинки на до безумия убогой шнуровке, которые вот-вот попросят каши и про себя усмехаюсь, обводя взглядом испачканные в лужах темно-зеленые, в белую частую полосочку брюки, идеально выглаженные, подвернутые, но все равно испачканные в грязи под ногами.       Чувствую, как она с явной яростью сжимает своими руками мои плечи под красным пальто и рывком поднимает меня, отчего не привыкшая к таким нагрузкам спина издала пару призывных радостных и чувственных хрустов, заставив меня шумно ойкнуть. Мои карие глаза встретились с ее. Словно две нелепо нарисованные художником точки серого цвета, в точности, как это небо, взирали на меня с укором, и сочившееся в ее дыхании сквозь широко раздувающиеся морщинистые ноздри и дёргающиеся жилки на лбу явное недружелюбие пугало меня. Оно пробивало до костей, отчего я невольно затряслась, наблюдая, как ее высохшие губы в немом ансамбле стали складываться в трубочку от возмущения, выдавая буквы и ругательства.       Я нелепо дёрнула головой, произнеся тихим шёпотом «извините», которое также утонуло в окружающей меня тишине. Женщина напоследок злобно плюнула в сторону, попадая какому-то бегущему офисному служащему прямо на чисто отполированный носок явно дорогих ботинок и, оттолкнув меня в сторону, заставила врезаться в рядом стоящую витрину книжного магазина. Нью-Йорк был таким местом. Тут никому нет до тебя дела, ты лишь очередной мазок кисти, очерк художника на этом холсте, исписанном серыми красками. Этот город наступит на тебя своими элегантными и изысканными, отделанными итальянской кожей туфлями, медленно раздавливая тебя, растаптывая, а потом выбрасывая на помойку. Приезжие сюда думают, что это город их мечты? Хахах, дудки, он вас разжует, посмакует между красноватых дёсен и выплюнет, оставив ваши не исполнившиеся мечты о великом, сладким послевкусием на своём шершавом языке.       Моей головы коснулась прохладная ладонь, и я с удивлением заметила, что продолжала беспомощно прижиматься к стеклянной витрине, словно опасаясь выпадов и давки этой нескончаемой толпы. Я неспеша обернулась и наткнулась взглядом на забавно подпрыгивающую голубую макушку, которая негодующе супила миниатюрный носик и пыталась выглядеть устрашающе, хмуря брови и подправляя рукой съезжающие на кончик носа очки в красной оправе. Ее розоватые губы неспеша начали выводить слова, которые я для себя озвучила вслух. — Ты почему так долго? Я уже битый час тебя жду! — Прости, — я ласково коснулась ее руки, виновато приподняв уголки губ и делая шаг навстречу, переступая порог книжного магазина.       Нос обдал запах старого и, наверняка, скрипучего дерева. От наслаждения представления этого звука я довольно зажмурилась, неосознанно заурчав, пытаясь прочувствовать запах старых и свежеизданных книг, что сливались огромным потоком информации в мой нос, смешанные с запахом корицы и детского душистого мыла, извечно присущего Леви и тонким ароматом стоящих на прилавке незабудок. Я по привычке обернулась, встречаясь со взглядом продавщицы, которая растянулась в довольной, кошачьей морщинистой улыбке, поправляя выпадающие из пучка седые волосы трясущейся рукой. — Здравствуйте, миссис Дерсон. Как ваш кашель? — слова сами по себе, по привычке, шёпотом рвались наружу, щекоча приятно горло. Женщина прерывисто засмеялась. Это показывали ее необычайно странно в прыжках вздымающаяся грудь и искаженный в улыбке сухой рот, а также узкие щёлочки добрых, блестящих голубизной глаз. — Уже лучше, благо, это было несерьёзно, всего лишь на нервной почве. Давно я тебя не видела, рада встрече. Не жмись на входе, проходи, — ее слова были вкрадчиво понятны по губам, она, словно в замедленной съемке, проговаривала каждое слово, и я чувствовала покалыванием пальцев исходящую от этой старушки заботу.       Мои губы тронула неподдельная улыбка, и я не спеша зашагала в сторону стеллажей, которые были близко расставлены друг к другу. Я люблю эту старушку. Этот запах книг, эту ее широкую и обращаемую ко всем посетителям лучистую, беззубую улыбку, этот ее прерывистый смех, который я никогда не слышала, но явно воображала себе в голове. Это странно, но безумно нравится мне. На свете мало таких людей, которых я люблю, но она одна из тех. Одинокая старушка, имеющая только лишь бесстыжую дочь двадцати шести лет, которая при первой же возможности вылетела из этой зловонной ямы под названием Нью-Йорк, как пробка из шампанского, и больше не давала о себе знать.       В конце стеллажей с невероятной скоростью мельтешил голубой затылок, завидев который я увереннее зашагала в обитель книг. Это, пожалуй, был один из немногих пороков, которым я могла отдаться без конца, без остатка и без сожаления. Я с честностью в голосе и неподдельной истиной в глазах, положа руку на сердце, готова признаться, что книги — мой порок. И я живу им. Я питаюсь им и обогащаюсь. Это для меня все равно, что дышать. Странно, но так оно и есть. Куда уж деть мою сопливую натуру, жадную до сказок и трогательных романов? Это уже буду не я.       Проведя пальцами по шершавым и выпирающим с полок корешкам книг, я с наслаждением прикрыла глаза, чувствуя бурлящее чувство где-то у груди, будто внутри разливалось тепло, и шумно сглотнула слюну, словно проглотив глоток невероятно сладкого горячего шоколада, что приятно липнул к уголкам губ и сластил рот. Я представила, с каким упоением в ближайшие дни буду проглатывать эти книги. — Снова «Унесённые ветром»? — заметила я шевеление Леви, как только опустила стопку из нескольких книг на прилавок, и миссис Дерсон торопливо стала записывать наши имена в свою записную книжку, придирчиво щуря глаза и приоткрывая для дыхания рот, выводя красивые линии. — А это что? «Над гнездом кукушки»? — Леви растерянно сжала переносицу, прикрывая глаза. — Ладно, хорошо. Как скажешь. Сколько себя помню, Леви никогда меня не заставляла делать так, как лучше или правильнее по её мнению, и всегда ценила мое мнение, разрешая самой делать заказы, покупать книги и одежду. Она вела себя как моя мамочка, придирчиво оглядывая новые покупки, скрещивая руки под грудью и напряжённо причмокивая губами, высказывая своё мнение, но ненавязчиво, и это меня до безумия радовало в ней. Она могла пыхтеть и разочарованно закатывать глаза моим вкусам, но всегда давала мне полную свободу в распоряжении своими средствами, никогда не унижая или оскорбляя мои покупки. И я действительно благодарна ей за то, что она всегда была и есть рядом со мной.

***

М: Девочки, как вам? [Прикреплено 2 изображения] Ю: Волшебно! ⊂（♡⌂♡）⊃ К: Погнали в Tartaros в пятницу. Л: Мира, ты душка <3 Никогда не сомневалась, что малиновый — твой цвет;) М: Л, спасибо, кстати, недавно видела тебя неподалёку от универа. Тебя что, уже выписали? К: Погнали.Бухать.Пятница.Tartaros.Девять вечера Л: М, хах, блин. Честно говоря я и не получала вывих. Врачи ошиблись, но справки то есть. Как бы… ^•^ М: Л, ахахах, ну ты даёшь, я в шоке. К: Л, как таких как ты ещё земля носит. =.= Черствая сучка. Мы то все ходим. #бухать#пятница#тартарос#девятьвечера Л: К, вот заебешь, чесн слово. ლ(ಠ益ಠლ М: К, Л, + Ю: К, я постараюсь. К: ໒(◔ ω ◔)७ #девять#тартарос#пятница#незабудьте

***

      Леви с упоением прикрыла крышку макбука, оборачиваясь в сторону двери. Я неспеша проплывала по прогнувшемуся паркету, босыми ступнями ощущая слабое движение под ногами и пытаясь представить этот звук. Для меня он сравнивался с чем-то радостным и тёплым, когда ты после изнуряющей работы приходишь в свою обитель, и тебя встречает верный старый пёс, громко лая и мотая своей лохматой головой из стороны в сторону.       У меня никогда не было животных, и я не знаю, какого это, слышать радостный гавк любимого питомца или слушать мурчание свалившейся в клубок у моих ног кошки. Меня всегда неизменно встречал с занятий этот скрипучий паркет, волнами обходивший прихожую, гостиную и нашу с Леви комнату. Мы жили в небольшом лофте, недалеко от Пятой авеню. И это было так странно: на такой знаменитой улице выживать в такой норе, как наша. — Ты поставила на утро будильник? — передо мной материализовалась голубоволосая, сосредоточенно вглядываясь в мои удивлённые глаза. Я недолго переваривала информацию, почти сразу кивнув. — Кана предложила в пятницу сходить в Tartaros, — начала она, скрестив ноги и слегка потягиваясь, но продолжая смотреть мне прямо в глаза, захваченная предвкушением пьянки. — Мы же пойдём? Tartaros был ближайшим клуб-баром к нашему лофту. Я никогда не любила клубы, потому что не слышала музыки и могла лишь следить за тем, как в бешеном ритме скачут по танцполу мои подруги, и в глаза бьют разноцветные палитры светодиодов, оставаясь отпечатками на роговице глаза, даже когда закрываешь глаза. Этот клуб не был особенным, он просто являлся пристанищем нашего «квартета из Техаса», где облачённые в изощренные корсеты и мини-юбки девушки литрами поглощают самбуку, стреляя ярко подведёнными глазками по диванчикам и выискивая тех, кому по карману с ними познакомиться.       Я неопределенно мотнула головой, разворачиваясь в сторону кухни, и медленно, переступая с пятки на носок и слегка подпрыгивая, приблизилась к холодильнику. Леви быстро засеменила за мной, ожидая положительного ответа и нетерпеливо дёргая меня за рукав растянутой домашней футболки с Биллом Гейтсом. Я рывком открыла железный шкаф, ощутив сливающийся в один поток не очень приятный аромат, и пару раз призывно прохрипела от вони. Сыр и молоко приказали долго жить. Хотя, скорее всего, это не вина бедных испорченных продуктов, а того, что мы редко едим дома и отдаём должное перекусам на бегу. — Ну пошли, — Леви умоляюще схватила меня ладонями за щеки, заставляя наблюдать за шевелением ее пухлых губ. Я лишь театрально закатила глаза и, закрыв дверцу холодильника, склонила голову. Мои плечи накрыли мощные объятия, голубые волосы неприятно защекотали нос, в который ударил запах медового шампуня, а лба коснулась пара невесомых и до безумия счастливых поцелуев. — Обожаю тебя.

***

      Я громко прохрипела горлом, выражая свое недовольство и вороша носом горчичный шарф, обильно обмотанный вокруг моего лица. Мои глаза с безразличием обвели фигуру МакГарден, что словно резвая лань скакала по гостиной и раскидывала в разные стороны цветастые тонкие тряпичные платья. — Желтое или розовое? — ее глаза с нескрываемым огоньком вперились в мои, а руки призывно трясли возле лица сарафанами. Сегодня у этой глупышки свидание, но то, с каким усердием она подбирает наряд для того, чтобы привлечь внимание Ива — парня с нашего потока, особо не выделяющегося на фоне остальных плейбоев, в тени которых он был лишь серой мышкой низкого роста и со скромной детской улыбкой — меня пугало. Мой палец лениво уткнулся в розовую ткань, а лицо Леви вновь засияло с большей силой, щеки раздулись, а глаза зажмурились. — Спасибо, — она благодарно потрепала меня по затылку, скинув оба платья на кресло и принявшись стягивать с себя домашние широкие штаны зеленого цвета и серую мешковатую кофту. — Ты уверена, что хочешь пойти? — внезапно подала голос я, наблюдая за тем, как голубоволосая, стоя посередине гостиной в белоснежном нижнем белье, прикусывая губу, пыталась расстегнуть молнию на платье. — Конечно! — молния поддалась, и Леви почти взвизгнула от превкушения. — А почему ты вдруг спросила?       Я медленно провела рукой по спутанным на затылке волосам, задумавшись над её вопросом и замявшись на пару минут. Меня в общем-то не интересовало, с кем она пойдет и будет проводить вечер. Почему именно Ив, а не добивающиеся ее еще с выпускного класса школы Джет и Дрой? Отчего сегодня они идут в кино, когда за окном вот-вот сверкнет молния и польет как из ведра, а не в следующие выходные, когда обещали солнце и, возможно, первый снег. Опять же, почему кино, а не театр или ресторан. Или даже флешмоб косплееров, который проходит неподалеку и уже завтра заканчивается, хотя Леви собиралась сходить еще на прошлой пятнице, но так и не собралась, несмотря на то, что очень хотела. Я спросила не из-за того, что мне будет скучно без нее или я волнуюсь. Мне было интересно, что она ответит. — Просто так, — честно призналась я, поправив пальто, в котором сидела на кресле. — Он тебе нравится? — Возможно, — задумчиво пропела МакГарден, пару раз покружившись перед зеркалом. — Ты пойдешь в парк?       Я продолжала смотреть на ее губы, тщательно обдумывая ее вопрос. Мысли, как назло, покинули голову. — Возможно.

***

      Небо неизменно серого, мышиного и пустого оттенка висело над головами жителей Большого Яблока. Сегодня передавали грозу и дождь, однако капли живительной влаги до сих пор не спешили просочиться сквозь затянутое плотными тучами и смрадом небо, несмотря на то, что уже почти вечер, а прогноз был на утро. Я лениво провела носком ботинок по припорошенному листвой песку, обхватывая руками железные цепи качелей.       Час назад Леви выскочила из нашей «пещеры», на бегу поправляя подпрыгивающие уложенные волосы. Однако, вопреки тому, что собиралась она почти четыре часа, умудрилась забыть дома пальто и выскочить на холод в одном сарафане. Даже тяжело в голове представить эту картину со мной. Хотя… Я же ведь толком и не была на свиданиях. Пару раз бывало, что меня звали студентки с экономического из-за нехватки девушек на гоукон, чтобы выглядеть на фоне других привлекательней, увы, на этом мой опыт в общении с парнями заканчивается. И мне сложно представить то, с каким трепетом Леви выбирает наряд для свидания, с каким волнением Кинана выводит стрелки вокруг своих больших сияющих глаз перед встречей с Коброй и то, с какой аккуратностью Мира укладывает волосы, чтобы, столкнувшись со старшекурсником с филологического — Фридом — завладеть хоть на долю секунды его взглядом. Возможно, они сами не замечают, как выделяются на фоне других. Заинтересованные в ком-то, они сияют. Как фарфоровые отполированные статуэтки. Их глаза сияют и искрятся, улыбки искренни и настолько радостны, что трудно не улыбнуться в ответ. То, с каким смущением они поправляют локоны волос, разговаривая с предметом своего обожания, и то, с каким рвением отрицают очевидное, обильно краснея и отводя взгляд, который говорит сам за себя.       Я недовольно нахмурилась, чувствуя уносящие меня вдаль меланхоличные ощущения. Да, это совершенно на меня не похоже. Почему я вдруг прониклась мыслями о любви и отношениях? Сама не знаю.       Рядом, на соседних качелях ярко ощутилось шевеление и то, с каким сильным прыжком кто-то приземлился на площадь деревянной поверхности, прикрепленной на цепи к железной балке над моей головой, заставило интуитивно сильнее схватиться за холодный металл, избегая при этом пируэта под названием «сальто назад головой, без помощи рук», что явно грозил мне, если бы не инстинкт самосохранения.       Изумленно распахнув шире глаза, я отвела взгляд от разноцветной, начавшей гнить листвы, в сторону незнакомца. Меня мгновенно поразила его внешность. Такая хулиганистая, но одновременно изысканная, такая обжигающая, но отдающая слабым теплом. Его взгляд: лисий, хитрый и очаровательный, игривый и бездушный, зеленый, вперемешку с золотым, пленил. Тонкая полоска розоватых губ незнакомца провела махинации. Настолько необычные и будоражащие, что я даже шумно сглотнула слюну, наблюдая за их движением. Хотя, он ничего такого и не сказал, всего-то: — Скучаешь?       Казалось, будто бы в каждой букве, в каждой искорке его глаз и плавных движениях длинных пальцев сочился большим потоком флирт, от чего я неосознанно поперхнулась воздухом, заставив парня ослепительно растягивать губы в улыбке-полуусмешке, обнажая ряд ровных белоснежных зубов. — Нет, — в ответ на его наглый подкат, совершенно явный и очевидный, три буквы сами по себе вылетели из моего рта, сопровождаемые удивлением в блестящих золотистыми искорками глазах. По нему сразу видно, что он за фрукт. Очевидный ловелас, до кончиков пальцев и костей. Не знаю даже, когда я стала так, с первого взгляда видеть людей насквозь, но мое зрение и чутье еще не разу не ошибались и сейчас с усердием били тревогу, колошматя своими маленькими кулачками меня по голове, однако глаза продолжали без устали разглядывать его точеный облик.       Парень притворно нахмурился, упорно не отрывая взгляда от меня, и насмешливо усмехнулся. — Ну, как знаешь, — его слова с издевкой прозвучали в моей голове, затуманивая рассудок. Я попыталась представить, каким бархатным, с юношеской хрипотцой мог быть его голос, отчего под пальто, волнами, от вспотевших внезапно ладоней и до самых ушей пробежались холодные мурашки.       Незнакомец мотнул своей рыжей шевелюрой, разворачивась вполоборота, и от распахнутой парки потянулся тонкий шлейф мужского терпкого одеколона. Я вдохнула его запах полной грудью, слегка прикрывая от восторга глаза. Он бесподобен. Мой внимательный взгляд отметил то, как тепло он махнул рукой студентам неподалеку, что, по-видимому, звали его. И то, как усмешка сменилась на радушную, немного наивную улыбку. И то, как медленно и одновременно чувственно подрагивали его пушистые черные ресницы во время разговора. Воистину, теперь я понимаю девушек, что прыгают к таким, как он, в кровать по одному слову. От такого наркотика и ходячего тестестерона, как он, трудно не сойти с ума.       От своих мыслей мне стало самой от себя тошно. Приди в себя, Люси. Это на тебя не похоже. Не забивай голову ерундой. — Ну ладно, я пойду, принцесса, — юноша игриво подмигнул на прощание, закончив говорить, и лениво поднялся с качелей.       Я открыла рот, чувствуя поселившееся где-то у груди недовольство, смешанное с печалью от того, что он уходит. Это так странно. Мы даже не знакомы, а я уже не хочу, чтобы он уходил. Да что вообще, черт возьми, со мной происходит?! — Ты красивый! — брякнула я неожиданно для себя самой, после чего мои зрачки с удивлением расширились до невероятных размеров, а ладони с силой сжали губы. Дура, дура, дура! Идиотка! Что ты несешь, твою мать! Глупый мой рот! Черт бы тебя побрал, чокнутая дура!       Юноша изумленно завис передо мной, смотря прямо в мои глаза и не давая возможности на отступление. Его фигура, поза, взгляд и даже волосы показывали ошеломление и явное недоумение. Парень смущенно прикрыл ладошкой рот и забавно сощурил свои глаза.       Его улыбка заставила меня слегка скукожиться, и я ощутила пожар глубоко под кожей. Такой беснующийся и горячий. Лава текла по моим жилам, копилась в щеках, и, казалось, будто стала подниматься температура, отчего я стала медленно, чтобы он не заметил, пытаться выравнивать дыхание и непонятно из-за чего быстро и радостно громыхающее о ребра сердце. Его стуки отдавались в моей голове, из-за чего я чувствовала легкое головокружение, во рту пересохло, а ладони покрылись новым слоем влаги. Блондинистые волосы неприятно прилипли к нагревающемуся влажному лбу, и я, словно провинившийся ребенок, постаралась почти полностью зарыться лицом в шарф, при этом боясь оторвать от рыжеволосого взгляд. — Ты тоже, принцесса, — его слова, которые он проговорил медленно, будто специально издеваясь, сминая свои малиновые губы, заставили меня вспыхнуть с новой силой. Я ощутила такое обманчиво-сладостное чувство, что, словно острый бульон, растеклось внутри. Глотка горела, а по позвоночнику бежали горячие потоки. Сейчас я как никогда слышала каждое шевеление в своем организме: каждый стук сердца, каждый перегон крови по внутренним каналам и, казалось, даже звук переваривающегося в моем желудке завтрака. Я чувствовала свои горячие вены. Каждую ниточку артерии и капилляр, что будто оставляли ожоги в местах, где находятся, из-за того, насколько огненной казалась моя кровь.       Я неотрывно следила за удаляющимся с другими студентами силуэт незнакомца. Такой худощавый и инопланетно-прекрасный. Такого огня просто не могло появиться в этом сером и сыром месте. Он неземной. И, будто в подтверждение моим мыслям, парень в последний раз обернулся и обвел мою фигуру насмешливым взглядом, в который раз игриво подмигнув, прежде чем скрыться за поворотом. Мое сердце ухнуло вниз и резко подлетело до головы, отдаваясь ритмичными и ускоренными стуками в черепную коробку. Я растерянно прикрыла глаза и крепче обхватила мокрыми ладонями железные цепочки, жадно хватая ртом воздух.       А в голове будто появилась надпись, выжженная со стороны роговицы, которая на повторе крутилась в мыслях.

Он как огонь. И, кажется, я в нем сгорела.