Исповедь падчерицы

Ты дотронулся до меня, и внезапно я превратилась в лиловое небо, А потом ты решил, что фиолетовый — это не твой цвет. Halsey — Colors

Махровое полотенце одним лёгким движением падает на пол, когда я перешагиваю деревянный порожек ванной комнаты и вхожу в просторную, но тёмную, даже какую-то мрачную комнату, однако, с фиолетовыми занавесками, которые не дают яркому солнечному свету пробраться за другую сторону окна. Влажные волосы, которые уже несколько месяцев не видали ножниц, спадают на мои голые плечи, заставляя вздрогнуть, и пускают длинные дорожки из капель воды вниз по спине. Кожа в миг покрывается мурашками, особенно когда зябкий воздух царапает моё нагое тело снизу вверх. Осторожно ступаю босыми ногами по полу, ощущая мягкость тёплого ковра, и медленно поворачиваю голову в сторону, натыкаясь на своё отражение в длинном зеркале. В горле встаёт ком, а от живота к самой груди ползёт мерзкое тошнотворное ощущение. Я научилась смотреть на себя именно так — с отвращением в глазах — благодаря одному единственному человеку, который, кажется, уже давно сравнял меня с грязью на земле или же с пылью на полках старого шкафа. С чем угодно отвратительным. Таким же, как я. Холодные пальцы с неровными, шершавыми из-за долгого пребывания в душе подушечками касаются края бедра, ползут выше, к чуть выпуклому животу, затем огибают грудь, скользя лишь слегка, замирают на мгновение на шее, а после обжигают правую ключицу, словно издеваясь. Глаза проделывают тот же самый путь, пока не натыкаются на бледное пятно непонятного цвета и непонятной формы, которое, тем не менее, какую-никакую форму всё-таки имеет. Подойдя ближе к зеркалу, чуть наклоняюсь и в который раз рассматриваю небрежный, расплывчатый цветок под правой ключицей. Совсем не большой, но именно он на всём моём теле привлекает внимание. Длинные ногти остервенело царапают, ковыряют этот участок кожи, пока он не краснеет, а моё лицо не искажается от боли. Как бы я ни пыталась, от него уже не избавиться. Этот цветок слился воедино с моим телом. Тогда, почти два месяца назад, идея пойти в известный тату-салон и набить поверх красной метки татуировку, чтобы навечно запечатлеть дорогой сердцу момент, казалась мне хорошей. Рискованной, но очень, очень и очень необходимой. Прошло всего ничего — ровно двадцать шесть дней, я считала, — а я уже жалею об одном из своих самых глупых поступков. Впрочем, дешёвая и кривая татуировка — это всё равно не самый глупый поступок. Писк стоящего на кровати ноутбука отвлекает не только от обезображивания проклятого цветка, но и от удушающих мыслей, с которыми я вот уже которое утро просыпаюсь. Прищурившись, смотрю на яркий экран, в уголке которого мигает напоминание о пришедшем на почту электронном письме. И снова раздражение разливается по телу вкупе с безразличием. Сколько можно, в самом-то деле? Прямо так, голая, валюсь на хлопковые простыни, снова покрываясь мурашками из-за холода, и хватаю свой ноутбук, ставя его на живот и лениво нажимая на значок электронной почты. После жму на новое письмо с заученным уже заголовком, уверенно передвигаю курсор и кликаю на «Удалить», не имея никакого желания читать то, что я и так уже знаю. Даже не испытываю никаких угрызений совести по этому поводу. Нисколечко. Мне просто всё равно. Как стало всё равно на валяющиеся в глубине стола исписанные тетрадные листы, которые я однажды в порыве ярости разорвала и спрятала в ящик, решив, всё же, не выкидывать их. Захлопнув ноутбук, бросаю его в сторону, не заботясь о том, что он падает близко к краю кровати и из-за любого неудачного движения может свалиться на пол, а после поудобнее устраиваюсь спиной на смятой постели и прикрываю глаза, раскинув руки в стороны. В голове пусто. И если прислушаться, я ничего не услышу, потому что прямо сейчас весь мир становится на режим «Без звука». Даже моё сердце, которое пусть и бьётся быстро, ударяясь о стенки рёбер, всё равно меня не беспокоит. Вот в таких редких случаях, когда я просто отключаюсь от реальности, на душе становится спокойно. Кажется, будто я умерла, но всё ещё существую. Парю где-то в воздухе и просто дышу. Ни о чём не думаю. Ничего не чувствую. Когда-то такое состояние было для меня способом набраться вдохновения и просто очистить разум. Теперь это стало способом не чувствовать ничего. В особенности зудящую в районе солнечного сплетения боль. Но даже это не может продлиться вечность, как бы мне того ни хотелось. За дверью моей комнаты, которая — я знаю точно — надёжно закрыта на замок, вдруг раздаётся несколько аккуратных шагов. Один. Два. Три. Четвёртый тише, но всё ещё слышен, потому что вместе с ним вяло скрипят деревянные ступеньки. Пятый уже не разобрать. Пузырь вокруг меня лопается, я снова оказываюсь на пропитавшейся влагой кровати, сердце простукивает свой привычный ритм в ушах, а изо рта вырывается оглушительный выдох. Пора. Не помня себя, я вскакиваю на ноги, едва ли не свалив на пол не только ноутбук, но и одеяло, и несусь к раскрытому шкафу. Глаза скользят по полкам и по смятой одежде хоть и разного цвета, но примерно одинакового оттенка — я люблю серый. Только одна вещица явно выбивается из общей кучи, привлекая внимание. Проворные руки вытаскивают её на свет, и я довольно киваю, осматривая белую широкую футболку. Она вообще не моя, о чём явно кричит её размер и растянутая в плечах ткань. Словно завороженная, подношу её к носу и делаю долгий вдох, почти упиваясь этим запахом. Немного спёртым, горьким, но ужасно, просто дико любимым! Не могу даже вспомнить, с каких пор жалкий кусок ткани стал столь важным предметом моего гардероба. Бывает, я сплю в этой футболке. Бывает, просто сижу, завернувшись в клубок, и смотрю дурацкую мыльную оперу по телевизору. А бывает, закрыв шторы, заперев дверь и спрятавшись под одеяло, зарываюсь в неё носом и истомно стону, представляя в голове самые грязные, но самые жаркие картинки и чувствуя пульсирующую между ног плоть, к которой я иногда неумело прикасаюсь дрожащими пальцами, воображая на их месте совершенно не эти руки. А другие — грубые, костлявые и ужасно красивые. В пару к футболке я выбираю броский комплект нижнего белья, подаренный мне на день рождения Чон Мису, моей подругой. Розовый — не мой любимый цвет, но сейчас он кажется незаменимым. Бросаю заготовленные вещи на кровать и скорее натягиваю на себя трусы-шорты, которые плотно обтягивают зад, почти впиваясь в нежную кожу бёдер. После вдеваю руки в обе лямки бюстгальтера с пушапом — который мне в последнее время стал не нужен, так как у меня заметно подросла грудь — и кое-как застёгиваю его за спиной, выкрутив руки как попало. А вот футболку, исходящую до боли родным запахом, я надеваю с особой нежностью, боясь как-то её повредить. Когда в отражении зеркала больше не видно торчащих сосков и гладко выбритого паха, я снова на минуту замираю, присматриваясь. Перекладываю всё ещё влажные волосы с одного плеча на другое, после чего просто оставляю их за спиной, покусываю бледноватые губы, чтобы сделать их цветнее, привстаю на носочки, вытягиваясь в спине и выпячивая грудь вперёд, которая ярким розовым цветом проглядывает из-под белой ткани, и в конце концов натягиваю на лицо расслабленную, насмешливую улыбку — моя любимая маска. Которая будто говорит, что со мной всё в порядке и мне совершенно всё равно. На всё. На то, что который день я провожу не в компании лучшего друга, на шестом ряду в самом центре кинозала и с попкорном в руках, а сгорбившись над полом и рыдая в сжатые ладони. На то, что мою почту уже которую неделю штурмует надоедливый учитель литературы и настойчиво просит взяться за ум и приступить к работе. И на то, что вчера ночью я истошно кричала в подушку, чтобы заглушить раздающиеся за стенкой стоны — мужской и женский. Да просто на то, что мне совершенно, абсолютно, невероятно не хочется продолжать жить. Стань мама свидетелем моих мыслей, она бы назвала меня «глупой девчонкой», как сделала это в июле, увидев пылающий цветок у меня под ключицей. Мама вообще не любит, когда я что-то делаю ей не по нраву. А ей не по нраву многое — то, что я вру; то, что я сопротивляюсь, и то, что иду ей наперекор. Постоянно. Ежедневно с тех пор, как у нас в доме появился лишний чемодан вещей. Захлопнув шкаф, повесив полотенце на батарею сушиться и кое-как застелив постель, чтобы создать порядок, я в последний раз передёргиваю плечами и стремительно иду к двери. По ту сторону уже ничего не слышно, но я точно знаю, что шаги действительно были и что он уже проснулся и спустился на первый этаж. Мне не нужно даже для этого выходить из комнаты, моей обители. Я выучила наизусть каждое его следующее действие. Потому что Ким Тэхён очень предсказуем. Во всяком случае, для меня. Глубокий вдох, выдох. Мне снова удаётся улыбаться, ведь я намерена испортить очередное утро в этом доме. Это у меня получается лучше всего. Когда замок звонко отпирается, я наконец-то и правда осознаю, что новый день настал. Новый день, когда я буду притворяться, сопротивляться и идти наперекор. В общем, делать всё то, что так не любит моя мама. В коридоре никого нет — ожидаемо. Готова поспорить, что второй этаж вообще полностью пуст, если не считать моё присутствие. Босыми ногами я ступаю по холодному полу, не напрягаясь закрывать за собой дверь в спальню, потому что знаю, что никто туда не войдёт. Во-первых, некому. Во-вторых, это никому не нужно. Домработнице запрещено переступать порог моей комнаты, и она это хорошо знает. А остальным просто нет дела до тех демонов, что я прячу в своих шкафах. Постукивая ноготками по деревянным перилам, деланно лениво спускаюсь по ступенькам, с каждой секундой ощущая всё больше наваливающуюся на меня тревогу — но моё лицо остаётся неизменным. Я продолжаю безразлично смотреть перед собой и насмешливо улыбаться, словно жизнь кажется мне просто шуткой. Ушей уже через пару мгновений касается лёгкая мелодия, которая доносится из старого, пыльного радио на весь первый этаж. Мне даже не нужно становиться на последнюю ступеньку этой длинной лестницы, чтобы знать, где именно это радио стоит — на кухонной тумбе, среди тарелок и всяких разных баночек со специями. И мне не нужно поворачивать голову, чтобы знать, что Ким Тэхён в одиночестве сидит за столом, держа в левой руке чашку за маленькое ушко, а в правой — провонявшую старостью книжку с жёлтыми листами. Я давно заметила, что у него страсть ко всему старому и вонючему. Покрытому пылью. Никому не нужному. Ещё когда он переезжал к нам в дом, у него с собой было всего ничего — небольшой чемодан с одеждой, пакет гигиенических принадлежностей и обвязанная веревочкой стопка давно не видавших свет книг с дряхлым радио сверху. Он бы выглядел смешно и так же старомодно, как себя ведёт, если бы эти идеально выглаженные белые рубашки и струящиеся чёрные брюки со стрелками не сидели на нём так великолепно, что трудно дышать. И если бы он не имел привычку красиво поправлять сползшие очки с круглой оправой. И, конечно, в довершение своего старомодного образа из всех жанров и типов музыки он слушает джаз. Надоедливый, режущий ухо джаз, который, тем не менее, и я спустя пару дней после нашего знакомства стала включать на своём ноутбуке для фона в моменты, когда я занимаюсь уроками или просто валяюсь на кровати с телефоном в руках. Ким Тэхён проник в самый эпицентр моей жизни, завладев и домом, и сознанием. Буквально вся я пропиталась им — с головы до ног. Таким старомодным, тусклым и странным. В нём бы не было ничего интересного теперь, если бы я не заинтересовалась им много раньше. Давным-давно. Иногда кажется, что Тэхён с его светлыми волосами существовал в моей голове с моего самого рождения. Ким Тэхён во мне. Из омута воспоминаний и отравляющих душу мыслей меня вырывает запах ванильных блинчиков, который забивается мне в нос совершенно неожиданно. Тут же становится ясно, что на кухне, у плиты, уже орудует Вона — наша старая домработница с огромным носом, — что не странно. Она всегда встаёт раньше всех, ни свет ни заря, чтобы успеть заняться всеми домашними делами и приготовить поесть. Иногда я задумываюсь, откуда в ней столько сил и желания выполнять столь неблагодарную работу, но потом вспоминаю, сколько нолей в её зарплате, и всё становится на свои места. Несмотря на то, что с десяти лет моим воспитанием занималась именно она, потому что мама после развода с папой с головой ушла в любимую работу и позабыла о менее любимой дочери, особых чувств к своей домработнице тире нянечке я никогда не питала. Что она есть, что её нет. Поэтому и сейчас, завидев её чёрно-белую униформу, я лишь вздыхаю. Зато моё сердце трепещет из-за того, кого я вижу краем глаза, когда становлюсь под дверной аркой, ведущей на кухню и столовую из коридора, и поднимаю руки высоко над головой, тем самым помогая футболке задраться вверх и явить свету мои розовые трусы с голым задом. Ехидная улыбка снова трогает губы, и я громко прочищаю горло, привлекая внимание готовящей женщины. — До-о-оброе утро! — пропеваю я и чуть покачиваюсь на пятках. Вона автоматически поворачивается на мой голос и по-доброму улыбается, чтобы поздороваться в ответ, но сразу же застывает, едва ли не выронив лопатку из рук. Её широко распахнутые глаза, которые метаются от моих трусов сначала к узкой полоске оголённого живота, а затем к просвечивающему розовому лифчику, заставляют меня прыснуть от смеха. — Госпожа О… — выдыхает женщина, едва шевеля ртом. — Вы… Ваш внешний вид… — нервно оглядываясь на единственного завтракающего чаем мужчину, бормочет она, но я лишь отмахиваюсь. — Не спали блинчики, — говорю и киваю на шипящий на сковороде будущий завтрак, что успешно отвлекает Вону от созерцания моего нижнего белья. Пока она разбирается с этим, но продолжает посматривать на меня краем глаза, при этом держа рот закрытым — знает, что я не люблю нравоучения, — я неспешно прохожу вглубь кухни, втягивая носом ещё больше аппетитных запахов. В последнее время кухня стала одним из моих любимых мест благодаря атмосфере и обилию еды в холодильнике. Казалось бы, при всех тех обстоятельствах, что я переживаю ежедневно, аппетиту стоило бы поубавиться, но отнюдь — есть я любить не перестала. Даже, скорее, полюбила ещё больше. — Вона, полей мою порцию шоколадным сиропом, пожалуйста! — говорю я и прикладываюсь задом к кухонной тумбе. Как раз той, на которой стоит радио. Лицом разворачиваюсь к сидящему с книгой в руках мужчине и внаглую сверлю взглядом его острый профиль и шевелящиеся при каждой новой печатной строчке губы. Как можно быть таким… нереальным? Домработница что-то бурчит, но я её не слышу, потому что занята более интересными делами. То, что Тэхён совершенно не поворачивается на мой голос, а значит — не может заценить подаренное подругой бельё и, конечно, знакомую ему футболку, изрядно раздражает, заставляя нетерпеливо шаркать ногами по полу. Он снова это делает — притворяется, что меня просто нет. Я не знаю, почему. Или я правда так ему противна, как об этом говорят его глаза. Или он делает это потому, что боится, что один его взгляд на меня может о чём-то рассказать. А он может. Мы оба это знаем. Раздающееся неподалёку цокание каблучков, а затем и гул голосов заставляют меня навострить уши. Снова заёрзав ногами, я чуть выпрямляюсь и поворачиваюсь в сторону звуков, уже понимая, что на кухню из заднего двора дома направляется мама. Но не одна. С кем же? Впрочем, я получаю свой ответ сразу же, потому что из-за поворота выскальзывает не одна фигура, а целых три — мама, разодетая в свою привычную строгую одежду, и двое молодых мужчин в оранжевой униформе. И все трое неловко замирают на месте, когда видят меня — полуголую и с надкусанным блином в зубах. Мама, правда, ещё и запинается, проехавшись каблуком по мраморному полу, что противно режет ухо, а затем комично раскрывает рот, застыв с несколькими денежными купюрами в руках. Я почти мгновенно понимаю, что ситуация из ряда вон выходящая. Прямо как не любит того мама. Проглотив кусочек блина, который я стянула с тарелки у плиты, я окидываю взглядом незаметно посматривающих на мои голые ноги мужчин и, даже не стесняясь, тихонько смеюсь, не думая оттянуть футболку за низ. Пускай смотрят на молодое и невинное тело. Ну, почти. — Нил!.. — шипит сквозь стиснутые зубы мама и сжимает руки в кулаки. Выражение её лица ни с чем не сравнимо — это и растерянность, и негодование, и злость. Ещё немного, и она протрёт во мне дыру, столь сильно она хмурится. Но меня это веселит. — Что ты?!.. — продолжает родительница, но вспоминает о стоящих за её спиной рабочих и разворачивается на каблуках, тут же впихивая деньги одному из них. — Вот, возьмите. Возьмите и уходите. Спасибо за вашу работу! — лепечет она, подталкивая обоих в сторону выхода. Это заставляет меня разразиться ещё одной порцией смеха, а Вону покачать головой. Как только за двумя спинами закрывается дверь, в доме повисает тишина, если не считать по-прежнему поющее радио. Мама молча осматривает мой внешний вид, светя покрасневшими от злости ушами, а я хватаю с собой тарелку щедро политых шоколадом блинов и вразвалочку иду к тому столу, за которым сидит единственный не смущённый неловким утром человек. Впрочем, от моих глаз не укрывается то, как он вздрагивает, когда в поле его периферического зрения появляются мои ничем не прикрытые ляжки, которыми я практически ощущаю когда-то оставляемые чужими зубами укусы. Мурашки. Его пальцы вокруг ушка маленькой чайной чашки несильно сжимаются, и мужчина перелистывает страницу книги, всем видом показывая, что ничто не сможет отвлечь его от утреннего ритуала — чая и книги. Я же намеренно с шумом отодвигаю пустой стул — прямо сбоку от него, несмотря на целый ряд других — и сажусь за стол, бросив тарелку перед собой. Один взгляд в его сторону из-под полуопущенных ресниц, и у меня сосёт под ложечкой. Он очень близко. Он шевелит своими красными губами. Он сжимает пальцами чашку. Он тихо дышит. Он. — Что это за цирк! — наконец отмирает мама, спешно приближаясь и становясь позади спинки моего стула. — Что за внешний вид! — Не понимаю, о чём ты, — пожимаю я плечами и усаживаюсь в не самую удобную позу — закинув ноги на стул напротив и откинувшись на твёрдую спинку с железными прутьями, — но так я выгляжу максимально расслаблено. Снова бросаю один взгляд в сторону Тэхёна, просто потому что хочу, после улыбаюсь себе под нос и хватаю прямо руками ещё один блин, несмотря на поданные Воной столовые приборы. — Я говорю о том, что ты в одних трусах ходишь по дому перед всякими мужиками! — продолжает ворчать родительница, только теперь ещё она опирается обеими ладонями на стул и нависает надо мной, чтобы лучше продемонстрировать свой гнев. Впрочем, я лишь отмахиваюсь от неё. — Это мой дом. Я могу ходить хоть голая, и никто мне этого не запретит. В том числе и ты. Затылком чувствую, как мама начинает пыхтеть от злости. Было бы забавно, если бы у неё ещё и пар из ушей повалил. — Это мой дом… — чётко подчеркнув слово «мой», скалится мама, но я её ловко перебиваю. — Что они вообще здесь делали? — Взмахнув чуть подсохшими, но запутанными волосами, я смачно слизываю шоколадный сироп с верхней губы, почти постанывая от удовольствия. Ухо режет очередной шелест страниц. Мама отвечает не сразу. Отодвинувшись, в конце концов, от меня, она поправляет подол своей юбки и одёргивает полы рубашки, отходя на пару шагов в сторону. Прямо к Тэхёну. Она кладёт руки на его плечи, из-за чего мужчина неудобно ёрзает на стуле и отвлекается от чая. Смотря на это, чувствую, что у меня немного жжёт плечи, будто она прикасается ко мне, а не к нему.
Раздражает. — Они привезли из дома Тэхёна пианино и поставили его в гостиной, чтобы он мог играть на нём, — уже более спокойно объявляет мама, на что мужчина кивает и откладывает книгу в сторону. А я едва ли сдерживаю надменную ухмылку. Ложь. Старая коморка Тэхёна была настолько маленькой, что там бы ни за что не поместилось целое пианино. Я удивлена, как там вообще хватило места для его чемодана, вонючих книг и гремящего радио. Но мне знать об этом не положено. Значит, это мамочка решила потратиться на своего нового муженька, чтобы его порадовать. Вот это идиллия. — Отлично. Мало нам было одной рухляди, — фыркаю я, стреляя глазами в радио, из которого по-прежнему играет джаз, — теперь их будет две. — Нил! — одёргивает мама, но это меня мало волнует. — Вона, подай мне ложку! — восклицаю, нагло вскинув руку вверх и растопырив пальцы. Домработница послушно шебуршит столовыми приборами в выдвижном ящике, а потом спешно вручает мне маленькую чайную ложку, на что я довольно киваю, но вслух не благодарю. За что, опять же, мама одаривает меня строгим взглядом. И снова раздражает. Сколько можно смотреть на меня так, будто я главное зло в этом мире? Будто она ни во что меня не ставит. Как, собственно, это делают все в этом доме. Глупая, глупая О Нил, никому не нужная и никем не любимая. Пустое место. Зачерпнув шоколадный сироп, который уже стёк с блинов на тарелку, засовываю ложку в рот и ощущаю, что в груди чуть перестаёт гореть от обиды. Шоколад помогает. — Что вообще на тебе надето? Что это за тряпки? — цокает языком мама, указывая пальцем на мою футболку, на что я удивлённо хлопаю глазами. Глянув сверху вниз, чуть выпячиваю губы и пару секунд смотрю на Ким Тэхёна, который вдруг стискивает зубы и чуть шевелит челюстью. От меня не скрывается то, как он, всё ещё не поднимая головы, медленно переводит свой взгляд со дна чашки, скользит по поверхности стола и потом вдруг останавливается ровно посередине моего туловища, настырно прожигая дыру в белой ткани. Узнал? Ведь должен. Должен узнать в этой, как сказала мама, тряпке свою собственную футболку, которую я в последнюю нашу встречу украла из его корзины для белья. Из-за его внезапного внимания ко мне, я вдруг чувствую расползающееся по телу волнение. Вкупе с возбуждением. Один его взгляд — даже не прямой, а тайный, из-под густых бровей — заставляет меня чувствовать себя так, будто я в одно мгновение вдруг рухнула с огромной скалы вниз. Сердце начинает свою привычную песню, отдаваясь у меня в ушах и больно пульсируя в груди. Кровь стынет, внизу живота сводит, и теперь уже самым сладким в этом доме кажется не шоколадный сироп. Боже, как я люблю, когда он на меня смотрит! — Это футболка Чана, а что? — прервав неловко затянувшееся молчание, выдаю я первое, что пришло в голову, и с вызовом смотрю маме прямо в глаза. Слышу, что этим самым заставляю Тэхёна тихо выдохнуть. Я могу им манипулировать. Только я могу заставить его задерживать от напряжения дыхание. Только я могу заставить его сжимать руки до побелевших костяшек. Всё это — только я. Сколько бы он не противился. Услышав имя хорошо знакомого ей парня, мама передёргивает плечами. — Пойди надень штаны, а? — вздыхает, в итоге, она и наконец-то переводит свой испытующий взгляд с меня на макушку головы мужчины, которого мягко оглаживает по плечам. — Дорогой, не забудь потом осмотреть пианино и убедиться, что те недотёпы никак его не повредили, хорошо? — милым, сладким голоском протягивает она. Недавно съеденный блин встаёт посреди горла. Отвратительно. Мерзко. — Конечно, — легко соглашается Тэхён и позволяет чмокнуть себя в губы. Сначала меня прошибает током от тона его голоса — такого, которым он никогда не говорил со мной. Затем в районе солнечного сплетения противно тянет до самых пяток, из-за чего я передёргиваю ногами под столом и сглатываю скопившуюся во рту слюну. Внимательно, словно в замедленной съёмке, смотрю на то, как они переговариваются теми губами, которыми только что целовались, и мечтаю просто вскочить со стула и перевернуть всё вокруг к чёртовой матери. Но я могу только смотреть. Не могу ничего сказать. Потому что знаю, что им будет плевать на всё, что я скажу. Они в своём собственном мирке каждый чёртов раз вроде этого. Уж лучше бы меня с головой окунули в грязь, чем заставили смотреть на них. Мне хочется похлопать самой себе, когда удаётся натянуть на лицо безразличную маску и притвориться, что меня никак, никоим образом, ничуть не задевает то, что мама лезет своими тёмными из-за помады губами к его уху, его виску, его шее. То, что она его целует. То, что шепчет ему на ухо. То, что делает всё, что не могу делать я. Снова подхватив свою ложку, измазанную сиропом, который стекает по светлому серебру вниз, почти касаясь моих пальцев, я неспешно касаюсь кончиком языка чёрной капли и веду им вверх, собирая весь сироп, чтобы не дать ему упасть. В это же время я убираю одну ногу со стула напротив, очень медленно и осторожно отвожу её в сторону, развернувшись на собственном сидении так, чтобы не упасть в процессе на пол, и немного вздрагиваю, когда мои пальцы соприкасаются с холодной металлической ножкой. Воздуха, поступающего через нос к лёгким, становится мало, ведь я веду ногу выше и выше, пока не ухватываюсь поджатыми пальцами за мягкую сидушку. Бросив взгляд сначала на Вону, которая занята чем-то у холодильника и стоит к нам спиной, смотрю на маму, которая сейчас уставилась в свой телефон, но по-прежнему обнимает одной рукой широкие мужские плечи, и в итоге натыкаюсь глазами прямо на чужие губы, которые от неожиданности приоткрываются, как только пальцы моей ноги задевают острую коленку, обтянутую скользкой тканью чёрных брюк. Тэхён резко поднимает голову, мгновенно встречаясь со мной взглядами. Между нами повисает напряжение, которое невозможно не почувствовать, даже если закрыть глаза. На секунду прекратив облизывать ложку, кончик которой уже зажат между моих губ, я чуть дёргаю одной бровью. В это же время моя нога поднимается выше, задевая крепкое бедро. Мужчина сглатывает — это видно по его дрогнувшему кадыку. Я, положив одну ладонь на живот, другой крепче обхватываю ложку. Всё это — не разрывая зрительного контакта с объектом всего моего внимания. Язык снова показывается изо рта, и я скольжу им по уже почти не сладкой ложке, которую в итоге совсем засовываю в рот, втянув щёки. Нога, зависшая в воздухе под столом, начинает уставать, поэтому я совсем кладу её на мягкое сидение, тут же упираясь пяткой в скрытый за ширинкой чужой пах. В воздухе будто что-то лопается. Грубые пальцы мгновенно сжимают мою стопу — почти больно, но так приятно, что едва ли удаётся не застонать. Тэхён нажимает большим пальцем на выпирающую сбоку кость и отодвигает немного ногу, но я сопротивляюсь. Хочу продлить эту пытку для нас обоих. Его прикосновения обжигают, но я знаю, что он чувствует то же самое, потому что мама всё ещё стоит рядом с ним. Ей нужно лишь заглянуть под стол, и тогда скандала не оберёшься. Это заводит ещё сильнее. Про ложку во рту я не забываю. Принимаюсь поступательными движениями двигать ею туда-сюда, задевая при этом зубы. Взгляд Тэхёна темнеет с каждой секундой всё сильнее. Как и всё его лицо, в принципе, которое напряжено настолько, что острые скулы выступают ещё заметнее. А я ощущаю, что у меня внизу живота нещадно горит. Ещё немного — и я умру от перенапряжения. — Тэхён, подвезёшь Нил в школу, м? Вам всё равно по пути. А мне нужно срочно ехать на работу, эта никчёмная Борам снова что-то натворила, — громко вздыхая, говорит мама и сжимает плечо мужчины, заставляя его вытянуться струной. Кажется, не одна я совершенно не слушала её всё это время. — Я ведь… выезжаю раньше, ты знаешь, — запнувшись на полуслове, потому что я неожиданно для него дёргаю ногой, снова касаясь ширинки, возражает Тэхён. — Ничего страшного, Нил не умрёт от того, что впервые за долгое время приедет на уроки вовремя, — фыркает мама, взглянув в мою сторону, из-за чего мне приходится замереть с ложкой во рту. Я вижу в глазах Тэхёна не просто нежелание садиться со мной в одну машину. Это отчаянное «Нет!», которое буквально выпрыгивает на стол, когда мы с ним переглядываемся. Хотя нам обоим опасно оставаться наедине. Кто знает, что может произойти? — Ладно, — но отпираться слишком явно было бы подозрительно. Сердце пропускает удар. Я ведь теперь умру от ожидания. — Спасибо! — восклицает родительница, припечатав смачный поцелуй на его выбритой щеке. Поёжившись, высовываю ложку изо рта и откладываю её на стол, наблюдая за тем, как мама подхватывает со стула свою сумку и кидает туда мобильный. — Ну, я тогда побежала. Люблю тебя! — уже направившись к выходу, бросает она в сторону Тэхёна, который, тем не менее, даже не поворачивает к ней голову. — Нил, веди себя хорошо, — ещё один раз прожигает меня взглядом, тем самым обещая, что нам с ней придётся поговорить. Вдвоём. Как только дверь за спиной мамы захлопывается, пальцы, которые до сих пор сжимали мою стопу под столом, совсем больно впиваются в мягкую кожу, и я даже тихо вскрикиваю, но тут же себя одёргиваю, посмотрев на Вону. Она тоже смотрит на меня, удивлённо и вопросительно. Но я лишь качаю головой, радуясь тому, что стол накрыт длинной скатертью. Когда Тэхён вскакивает из-за стола, мне приходится убрать ногу, что я делаю с огромной неохотой. Глядя на него снизу вверх, чувствую, что вот теперь уж точно волнение охватило меня до самых корней волос. Меня даже начинает подташнивать — настолько пугающе он сжимает кулаки и смотрит на меня. Злится. А это значит, что моя маленькая цель на это утро выполнена. Усмехнувшись, я тоже встаю, оставляя ложечку на тарелке с недоеденными блинами. — Я пошла собираться в школу, — будничным тоном говорю как бы в воздух, потому что не обращаюсь ни к кому конкретному. Но Вона всё равно согласно угукает. Но как только я прохожу мимо Тэхёна, совсем едва задевая своим плечом его локоть и вдыхая полной грудью мужской одеколон, меня неожиданно сильно толкают в спину и хватают за запястье. Не успев даже удивиться этому, я уже оказываюсь в коридоре, подальше от кухни и цепких глаз Воны. Ким Тэхён обгоняет меня, всё так же держа за руку, грубо тащит до двери в ванную первого этажа, а затем остервенело загоняет внутрь влажной комнаты, где кто-то, видимо, недавно принимал душ, если судить по запотевшим стеклянным дверцам душевой кабинки. Мне становится страшно, когда он закрывает за нами дверь и буквально наступает мне на пальцы, впечатывая спиной в стену. От близости его невероятно красивого лица и широкой груди у меня невольно подгибаются колени, поэтому я немного приседаю, но сильные руки подхватывают меня за плечи и ещё раз толкают в стену, заставляя тихий крик вырваться изо рта. — Какого чёрта ты делаешь?! — шипит мужчина, глядя прямо на меня. Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз мы находились в столь интимной обстановке. Наедине. Когда его губы были на одном уровне с моими губами. В животе происходит настоящий хаос, и я, не в силах перебороть переполняющую меня радость, цепляюсь ногтями за рукава его белой рубашки и приоткрываю рот, начиная улыбаться. Как-то криво и некрасиво, но какая разница, когда внутри так хорошо? — Делаю что? — спрашиваю прямо в лоб, понимая, что он раздражён просто дико. Сколько раз я портила утро в этом доме с тех пор, как он к нам переехал, но ещё ни разу он не бесился настолько. Ты определённо преуспела, О Нил. — Лезешь ко мне! Прикасаешься ко мне! — стараясь не кричать, чтобы Вона нас не услышала, выплёвывает мне в лицо мужчина и чуть переставляет ноги, словно наша близость доставляет ему море дискомфорта. — Да ещё и под столом! С ума сошла?! — Неужели тебе не было приятно? М? Ты ведь так смотрел, практически пожирал меня взглядом! Тебе ведь понравилось? А, Тэхён? — с придыханием шепчу я, хотя всё ещё боюсь. Боюсь, что действительно перегибаю палку. Но какая разница, когда я уже зашла так далеко? — Замолчи! — возмущается он, в один шаг став ко мне ещё ближе. Настолько, что я чувствую через одежду его вздымающуюся грудь и топорщащуюся ширинку. И это достаточное доказательство того, что ему понравилось моё утреннее представление. — Ты… отвратительна! — задыхается мужчина, прикрыв на секунду глаза. — Но тебе нравится то, какая я отвратительная, — подтянувшись к его уху, обдаю его жаром, но опять же оказываюсь оттолкнута к стене, что причиняет боль. Целую минуту мы просто молчим. Дышим одним воздухом, как сумасшедшие. Тэхён не смотрит на меня, будто пытается прийти в себя, но по-прежнему стискивает запястья пальцами. Я же бегаю взглядом по всему его лицу, испытывая удушающее желание прикоснуться к нему самой, а не только ощущать его жёсткие прикосновения к себе. Меня тянет к Ким Тэхёну так же, как магниты притягиваются друг к другу. Он словно мой воздух, которого я глотнула сполна и теперь не хочу выдыхать. — Ты ведь не любишь её… Я вижу это, чувствую… — тихо говорю и немного выгибаюсь в спине, касаясь мужчины животом. Хотя бы так. — Ты тоже скучаешь по мне и моему телу… Так же, как скучаю я!.. Я… Я хочу, чтобы ты снова меня целовал, брал, доводил до исступления… Договорить мне не дают. Резко отступив назад и выпустив мои руки из своей хватки, Тэхён громко сглатывает, осматривает меня с головы до ног и проводит пальцами сквозь волосы, убирая их со лба. — Никогда больше не делай этого. Ты поняла?! И выкинь из головы всё то, что ты навыдумывала про нас. Ничего не было и не будет! Уясни это уже! — снова шипит он, буквально вбивая каждое своё слово мне в мозг. Он врёт. «Ничего не было». Нагло врёт, глядя мне прямо в глаза. Обманывает самого себя. Между нами было столько всего, про что пишут в книжках. Столько всего запретного, неправильного и, возможно, отвратительного. Оно было, и это «было» никуда не деть из моих воспоминаний. Как бы он ни старался. — Я люблю тебя!.. — шепчу я, отчаянно потянувшись руками к его лицу, но Тэхён быстро качает головой, разворачивается и выходит из ванной, закрывая за собой дверь. Даже не помню, спустя какое время я соскальзываю вниз и валюсь на колени, упираясь ладошками в пол. В одно мгновение вся притворная радость, всё возбуждение исчезают, уступая место полнейшей пустоте и звону в ушах. Глаза застилают слёзы, а во рту сохнет. Я чувствую себя так, будто меня ударили по лицу и заставили съесть горсть стекла. Будто внутри меня всё истекает кровью. Он в очередной раз ушёл от меня, хлопнув дверью.

* * *

Гудящий мотор машины немного успокаивает, а трясущееся подо мной сидение отвлекает от всяких дурацких мыслей. В груди всё ещё пусто, и настроение у меня ниже отметки нуля. Оно не подскочило вверх даже тогда, когда я села в машину Тэхёна, позади. Потому что я знаю, что наша поездка не продлится долго. Ким ни за что не согласится ехать со мной всю дорогу до школы. Со мной. С О Нил, при виде которой он едва ли не плюётся ядом. Мы отъехали от дома пять минут назад вместе, для вида перед Воной. Но я уже вижу невдалеке названный поворот, где я попросила его оставить меня. Там же должен ждать Чан. Проскрипев замком на куртке, застёгиваю её по самое горло и подхватываю рюкзак за лямку, забрасывая его на плечо. Подол моей юбки немного задирается, когда я ёрзаю поближе к двери, поэтому я поправляю её всё оставшееся до поворота время, которое, впрочем, пролетает быстро. Как только автомобиль притормаживает у обочины, я решаюсь глянуть чуть влево, на водителя. Но он даже не поворачивается ко мне. Лишь подпирает рукой подбородок и смотрит куда-то в окно, будто там есть что-то интересное. Даже ничего не скажет. Решив, что и мне нечего сказать, я выхожу из тёплого салона на улицу, чуть морщась из-за яркого солнца. Осторожно захлопнув дверь, отхожу подальше. И машина уезжает так же быстро, как быстро пролетела эта короткая совместная поездка. Как в доказательство того, что я действительно ехала с Ким Тэхёном, вижу повисший в воздухе дым, но и тот вскоре растворяется, будто и не было. И снова пусто. — Эй, Шакил О’Нил! — раздаётся где-то сбоку, и я тут же закатываю глаза, крепче стискивая пальцами лямку своего рюкзака. Обернувшись на чужой голос, ожидаемо вижу приближающегося ко мне Бан Чана, моего одноклассника и, к несчастью, по совместительству лучшего друга, с которым я вместе росла с самых пелёнок. Как всегда широко улыбается, переставляя свои длинные ноги, и машет рукой, будто это не самое худшее утро. — Я же говорила, чтобы ты так меня не называл, — цокаю я языком и показываю другу средний палец, над чем тот сначала смеётся, а подойдя ближе, останавливается и осматривает меня с ног до головы, чуть прищурившись. Ненавижу, когда он так делает — одним взглядом читает меня всю. — Кто-то снова встал не с той ноги или в твоём плохом настроении виноват твой горячо любимый отчим? — дёрнув бровью, с усмешкой спрашивает Бан и чуть пихает меня в плечо, но это раздражает только сильнее. Я толкаю его в ответ, предпочтя оставить очевидный вопрос без ответа. Как вдруг мне резко в нос забивается по-настоящему неприятный, мерзкий запах, который заставляет поморщиться. У меня даже крупные мурашки идут — настолько он кажется мне отвратительным. Подтянувшись на носочках выше, я приваливаюсь к груди Чана, из-за чего тот удивлённо хлопает глазами, и аккуратно втягиваю носом запах его одежды, понимая, что пахнет точно от него. — Что это? — фыркаю я, отодвинувшись, и смотрю на чуть покрасневшее лицо друга. — Что за запах? — Эм-м… — Чан почёсывает макушку, призадумавшись. — Мой новый одеколон, наверное… Что-то не так? — От тебя прёт, как от помойки. Господи! — накрыв нос рукой, я усиленно качаю головой. — Это какой-то кошмар, Чан! Где ты купил эту гадость?! Лицо парня заметно темнеет от обиды, но меня это не волнует, потому что действительно, правда раздражает этот его новый одеколон. Чан, нахмурившись, чуть приподнимает ворот своей куртки и принюхивается, будто он в самом деле не замечает того, что сразу же ударило мне в нос. — О чём ты… — бубнит он, хлопая глазами. — Знаешь что?.. — взмахнув рукой, я быстро обхожу Бан Чана и иду вперёд, оставляя друга позади. — Я пойду одна. И не подходи ко мне сегодня в школе, если собираешься продолжать так пахнуть. Не оборачиваясь назад, я просто ухожу, ещё раз поморщившись из-за запаха, который, кажется, впитался и в мою одежду. Даже голова внезапно начинает болеть. Кажется, моё настроение не может стать ещё хуже.