Чистый лист

Арсений нервно тянул рукава тоненькой куртки, которая была явно не по погоде, пытаясь спрятать в них покрасневшие руки. В очередной раз проклиная холод, снег, так нагло лезший в глаза, забытые перчатки, которые так и остались одиноко брошенными где-то в его комнате, он пытался разлепить ресницы, покрытые снежинками и хоть немного разглядеть дорогу. Не то, чтобы парень спешил куда-то в определенное место, его, честно признаться, вряд ли где-то ждали, он понимал это ясно, но сейчас трудно было даже сказать, где он находится. Казалось, будто кто-то сверху накрыл его белой простыней, прямо с головой, чтобы Арсений наверняка почувствовал себя маленьким слепым котенком, который так отчаянно пытается найти тепло своей матери, но не находит и продолжает безрезультатно тыкаться мордочкой в холодный воздух. Вряд ли кто-то еще вышел бы на улицу в такую погоду, а уж тем более, стал бы бесцельно слоняться, когда вокруг тебя в своем хаотичном танце кружится метель. Но Арсению было совершенно все равно и на пургу, и на мороз, и уж тем более на сообщение с предупреждением от МЧС, когда он наспех хватал куртку, дрожащими пальцами шнуровал кроссовки и бежал из дома. Какая разница куда, главное — подальше от вечных криков, упреков и глаз матери, в которых легко читалось, что он — ее самое большое разочарование. Так было с самого детства. Сначала из него не получилось хорошего футболиста, о котором она так мечтала. Потом — вместо того, чтобы бегать с пацанами во дворе, он часами сидел дома, что-то писал в своих часто сменяющихся тетрадках. Последней каплей стало решением записаться в театральный кружок. «Не от мира сего» — презрительно бросала мать в сторону задумавшегося мальчишки, когда тот с мечтательным видом пытался поймать стихи, возникающие в его голове будто сами собой, и ее губы превращались в тонкую нить. Слишком много было вложено в эту фразу. Здесь и разбитые мечты о «нормальном» сыне, и тотальное непонимание его увлечений, и самое главное — страх. Страх, что кто-то еще в этом маленьком, провинциальном городишке заметит, что он не такой. Страх, что девочки с работы начнут осуждать ее воспитание, заметят ее ошибки, укажут на его нелепость. Больше всего на свете эта женщина боялась стать белой вороной, боялась осуждения, позора. Казалось, она так сильно боялась, что ее страх был услышан другими. Тогда Арсений впервые пришел домой с большим синяком, расплывавшимся по его ребрам, пробираясь на спину. Один синяк, другой. Испорченные вещи, порванные тетради. Периодически такое стыдное слово «пидор», красовавшееся на лбу, написанное перманентным маркером. В такие моменты несчастной матери хотелось или помочь хулиганам добить пацана, отвесить звонкую пощечину, или выбросить его из дома, выбежать и закричать «Не мой сын, не мой. Ошибка». Вот и в этот день Арсений пришел с очередным «подарком». Измятая одежда, кровь на рубашке, едкий запах канализации от его рюкзачка и стопка мокрых тетрадей, так сильно ставших напоминать тонкие тряпки. Увидев маму, ему так хотелось ее обнять, рассказать как сильно ему надоело быть грушей для битья, козлом отпущения, как он устал. Но, не успев сказать этих слов, может от удара, а может и от волнения, из носа брызнула кровь. Не то, чтобы очень страшно и очень сильно, но новый ковер был невозвратимо испачкан. — Ма, прости, я замою — пролепетал парень, испуганно раскрыв свои голубые кристальные глаза, пытаясь остановить кровь рукавом пиджака. Ее лицо перекашивает от злости. Раз. Тонкие руки с выступившими от тяжелой работы венками непроизвольно сжимаются в кулак. Два. Рваный вдох. Три. — Паршивец. И вот, в него уже летят обидные слова, которые он не хочет слышать, а вместе за словами и мокрая грязная тряпка, словно в бездомную собаку. Так он и себя и чувствует — бездомным, ненужным, брошенным. Несмотря на холод и сильный ветер, зиму Арсений любит. Ему она каждый раз кажется возможностью начать жить с чистого белого листа, будто покрывая собой всю ту грязь, царившую в его жизни. Так он и идет, отгоняя от себя плохие мысли, представляя как все обязательно изменится (такой уж он мечтатель), пока сквозь пелену его взгляд не цепляет что-то или кого-то лежащего на снегу, всего в нескольких метрах от него. «Труп»: думает парень и уже начинает непроизвольно морщиться от пробежавших мурашек. Слишком хорошее воображение, слишком яркие картинки в мыслях. «Избили, убили, выбросили… Или сам шел — замерз… С сердцем плохо стало… Пьяный был…». Но вдруг «труп», опровергая мысли Арсения, начинает водить по снегу руками и ногами, будто изображая снежного ангела. Не зная как реагировать, он подходит ближе. Так, что становится понятно — перед ним долговязый мальчишка, видимо, совсем отмороженный на голову, раз в такую погоду лежит один в сугробе, прикрыв глаза, видимо, предвкушая какой след ангела от него останется на снегу и, кажется, совсем не замечая удивленных голубых глаз, так внимательно рассматривающих его. Не отдавая отчет в своих действиях, Арсений шумным мешком падает рядом, на что долговязое чудо, кажется, даже не удивляется, а просто косится с ленивой, какой-то совершенно кошачьей ухмылкой. Руки непроизвольно касаются, лица совсем рядом и каждый может пристально рассмотреть друг друга. Один не может оторвать взгляда от ярко-синих глаз, которые на ярком снегу кажутся почти голубыми. Такими чистыми, кристальными, почти нереальными. Второй смотрит на светлые вихры волос, непослушно выбившиеся из сползшей шапки, торчащие уши, покрасневшие от холода, и на улыбку. От нее особенно тяжело отвести взгляд. — Арс, — первым представляется голубоглазый. — Тоха, — чуть погодя отвечает второй, будто приходя в себя, будто выныривая из этой синевы. — А ты чего? — За тобой следил, — пытается пошутить Арсений, но получается слишком серьезно, слишком убедительно. Будто он и действительно все это время шел по его следам. Брови Антона поднимаются выше, он захватывает воздух, чтобы ответить, но вместе с ним, в горло попадает, кажется, целая толпа снежинок, заставляющих зайтись в сильном кашле. От этого на глазах появляются слезки. Появляются, и сразу замерзают, облепляя и без того светлые ресницы. Сквозь кашель он улыбается, его вдруг пробивает на смех и от этого остановится только еще труднее. И Арс тоже улыбается, потому что не может иначе. Потому что не чувствует своих замерзших рук, не вспоминает про мать, про саднящие ребра, про рюкзак, который сегодня был благородно постиран в школьном толчке компанией парней, избивавших его каждый день. Он не видит ничего, кроме этого совершенно непонятного светловолосого чуда, запорошенного снегом, так отчаянно пытающегося перестать смеяться. — Ангел, я пошутил, — срывается с губ Арсения, и Антон вдруг перестает чувствовать кашель. Снежинки больше не щекотят его горло. Кажется, он проглотил слишком много и теперь они перебрались куда-то в область живота. Или это вовсе не снежинки, а голос нового знакомого заставляют предложить пойти в Мак за порцией картошки-фри, или даже к нему домой за согревающим какао, или куда угодно, но только чтобы вместе. И сам не зная почему, Арсений соглашается. Еле как он поднимается из сугроба, дает руку его ангелу, поднимает его и следом его шапку. Они дурачатся, пытаются стряхнуть друг с друга снег, разглядывают свои следы, которые тут же усердно пытается замести метель. И совершенно не ощущая того, что познакомились минут двадцать назад, они идут отогреваться, пить какао и рассказывать о том, как жили друг без друга раньше. Они идут в новую жизнь, по чистому листу, который благородно постелила для них зима.