В Министерстве Магии все спокойно

Я смотрю на нее и медленно холодею.

И ловлю, ловлю пустой безразличный взгляд.

Ей нет до меня никакого дела, это я давно понял. «Какой сегодня день?», «Когда придет Гарри?», «Пожалуйста, не зажигай лампы», «Мне холодно» — четыре фразы, которые я слышу от нее последние полгода. Всего четыре фразы, которые я слышу от нее вообще. Двенадцать слов, которые она позволяет себе тратить на меня. Ей нет до меня дела, так зачем со мной разговаривать? Мои беспечность и безмятежность ушли вместе с наступлением войны. И так и не вернулись. Но я верил, я действительно верил, что среди всех этих бед, смертей и боли, она — настоящее, она — то единственное стоящее, ради чего нужно жить и бороться. Да, я выжил, но, честно говоря, только благодаря ей. Гарри тоже признает, что без нее нам было бы туго. Туго? Думаю, нам бы вообще без нее никак не было. И эта мысль по инерции вошла со мной во взрослую жизнь. Что двигало ею, когда она соглашалась остаться со мной, я не знаю. Но я искренне нуждался в ней тогда. И любил. Я в этом уверен. Более чем. В нашем новом доме на побережье, несмотря на согревающие заклинания и камины, нестерпимо холодно. Но она никогда не пыталась согреться, обнимая меня. Это я точно помню, ведь я пытался стать ей нужным хотя бы так. Она предпочла старый потертый плед. Первое время по окончании войны я ничего не замечал, я упивался жизнью, я упивался свободой. Нет, не стоит думать, что мы, вчерашние герои, пустились в разгул, просто внутри гудел адреналин, я не мог дышать от переизбытка счастья, от неверия в то, что отныне — никаких, никаких потерь и испытаний, что я среди тех счастливцев, которым удалось выжить! Несколько месяцев я распутывал этот ком эмоций внутри себя, и говорил, говорил, говорил. И не замечал ее нарочитой вежливости, ее подчеркнутой холодности. Это сейчас я понимаю, что ей просто не было до меня, в общем-то, дела. До меня и всего того, что со мной происходило. В то время я думал, что дело в том, что ей скучно со мной. Раньше рядом с нами всегда был Гарри, который заполнял паузы и дыры в нашем с ней общении. Я полагал, что со временем это неловкое молчание пройдет, даже пытался обсуждать с ней статьи бесчисленных журналов и газет, которые доставлялись совами ежедневно, пытался разбираться в классической музыке, которую она слушала часами, зарывшись в плед на диване. Видит Мерлин, я пытался. Но ей не было дела до моих стараний. Долгими вечерами перед камином, не сумев забыться даже благодаря хорошему виски, я начинал чувствовать себя обреченным, чувствовать себя уязвимо — так, как чувствовал себя во время погони за крестражами в войну. Я не знал, чего ожидать, откуда и как. Мне нужна была ее помощь. И в такие вечера я замечал отблески жизни в ее глазах, когда она отстраненно, но все же заинтересованно пыталась быть рядом, помочь и поддержать. Когда моя хандра прошла, ее глаза потухли снова. Тогда-то я понял, что ей нет до меня никакого дела: не было ни в школе, ни уже тем более теперь. Первым желанием было бросить все и, хлопнув дверью, уйти. Но она мой собственный выбор, как могу я позволить себе бросить ее? Со временем я привык к тому, что она рядом, но мы не вместе. Иногда она становится собой прежней, когда мы видимся с Гарри. Возможно, это воскрешает в ее памяти школьные времена. А до реальности ей нет никакого дела. Время уходит, как песок, и с ним моя память. Нет, я еще слишком молод, чтобы жаловаться на провалы в памяти, но, черт возьми, я уже не могу вспомнить, зачем я пошел за ней, чего я ждал от нее, почему позволил быть тому, что происходит сейчас. Мы живем на берегу моря, и мне кажется, что выбор пал на этот дом только потому, что он ассоциируется у нее с коттеджем Ракушка и, собственно, войной. Дому удается будить ее эмоции на несколько мгновений, когда она просыпается, но и этих крупиц достаточно, чтобы она оживала для нового дня. Только сейчас я стал видеть и понимать, что она не единственная, кто, словно опустев, стал спокоен и отрешен. Многие пережившие войну как будто оставили вместе с ней в прошлом самих себя. Я остался собой только благодаря ей. Она была моим стимулом пережить то время. Но ее стимулом сражаться было стремление помогать, быть нужной и полезной. Тогда почему она угасает? Ведь она нужна мне, я люблю ее. Иногда мне кажется, что с войной ушла лишь одна ее часть, остальные частицы исчезали постепенно, долго и мучительно: когда она поняла, что «нас троих» больше нет и мы больше не нужны Гарри (нет, мы по-прежнему друзья, но те безмятежные школьные дни остались в прошлом), когда столкнулась с тем, что мир магов так и не превратился в равный для магглорожденных и чистокровных идеальный мир. Она оказалась ненужной в нем, несмотря на свои ум и способности. Во время учебы в Хогвартсе, во время войны люди верили в нее, люди считали ее необходимой и важной. Она сломалась окончательно, осознав, что больше это не так. Все это я понял, когда поговорил с Джорджем. Он рассказал, что чувствует, как живет лишь наполовину. Он слишком привык быть нужным Фреду, быть частью их с Фредом мира, и в тот момент, когда потерял близнеца, словно потерял часть себя. Услышав это, я подумал, что у меня есть шанс, ведь я был для Гермионы тем, чем Фред был для Джорджа. Как же я заблуждался! Ей не было до меня никакого дела. Ее «Фредом» был мир, отчаянно нуждающийся в спасении. В тот момент, когда мир был спасен, чаша весов склонилась не в ее сторону, и Гермиона полетела в бездну. Я видел, как она остывала ко всему, что раньше было ее кислородом: знания, дружба, магия. Своеобразная месть миру, который больше в ней не нуждался. Каждое утро я могу прочесть по ее лицу, что наступающий день уже заранее ей опостылел. Я не знаю, кого обвинять во всем этом, ведь, стирая себя, она и мою жизнь перечеркивает наискосок, безжалостно и необратимо. Последнее время нам все труднее переживать день за днем. Она увязла в болоте своих мыслей, я загибаюсь в этой гнетущей пустоте. Вчера в зачарованном саду, который я когда-то обустроил специально для нее, расцвела сирень. И это тоже нелепо и смешно в нашем безумном мирке на двоих. Повсюду на много миль кругом лишь голый песок, здесь не место цветущим деревьям. Она сидит на диване, ей ни до чего нет дела. Я давно не зажигаю лампы, и в полумраке нашего склепа тишина взрывается громче, чем вой сирен. 22 апреля 2012